Идеальность
Шрифт:
В лесу всё было не так, как Пашка хотел. Запахи не те, ощущения… подвох…
Вдобавок проступили неясные тени, какие-то дёрганные силуэты, в глазах двоилось, и вот уже Пашка увидел Нату и ещё одну Нату, и они неловко заталкивали его в багажник автомобиля и переговаривались сами с собой одним и тем же голосом. А в багажнике едко пахло выхлопами и машинным маслом. Запахи немного отрезвили, наваждение рассеялось, Ната стояла одна, в темноте, зажав в губах сигарету — его, Пашкину самокрутку! — и пыталась прикурить,
Пашка шевельнулся, неловко упёрся в канистру с «незамерзайкой». С хрустом отломилось оперение стрелы, торчащей в плече. Боль взвилась до затылка, Пашка застонал, но Ната его не слушала. У неё получилось закурить. Она захлопнула багажник, завела мотор.
Пашка снова оказался в лесу — уже точно сообразил про морок и боль, и стал пытаться выкарабкаться из влажной высокой травы. Где-то журчал ручей, где-то была та самая яма, в которую упал отец. Рука не слушалась, живот болел, а из носа и рта капало. Кровь или что-то ещё — не разобрать.
Очнулся в помещении. Куда-то его уже перенесли. Было тепло. Кто-то (конечно же Ната!) уложил его на бетонный пол и прикрыл до пояса старым драным одеялом. Пашка сразу заметил дверь, потому что сквозь узкую щель проникал гутой оранжевый свет, рассеивающийся по пыльному полу. Когда глаза привыкли к полумраку, он смог различить множество картонных коробок, стоящих, лежащий, валяющихся сна боку с вываленными внутренностями — книгами, одеждами, пустыми бутылками и прочим разнообразным хламом, который обычно убирают в подвал, чтобы забыть навсегда.
Вот и его, Пашку, тоже убрали, чтобы забыть.
Он хотел сесть, но боль в области поясницы и в плече заставила вернуться в исходное положение. Перед глазами мельтешили белые пятнышки, во рту пересохло, ужасно хотелось пить. По затылку разливалась тёплая и вязкая боль. Пашка вспомнил звон стекла, вспомнил про удар по голове. Каким же он, все-таки, стал слабаком! Ни армия, ни тренировки не помогают от слабости духа. Хотел бы выжить — выжил бы. А так, что остаётся? Лежать и подыхать на пыльном полу. Идеальное место для смерти.
У одной из стен стояли и тихо гудели два старых холодильника. Когда они синхронно замолчали, стало слышно, что над головой кто-то ходит. Послышался приглушенный голос. Скрипели половицы.
Что это за дом, интересно? Куда его привезли?
Осторожно, чтобы не вызвать очередную волну боли, Пашка нащупал стрелу в области живота. Она воткнулась ниже пупка, правее — это был даже не живот, а жировая складка (хоть в чём-то повезло быть толстым!). Острый конец стрелы торчал справа сбоку, распоров кожу. Ранение уж точно не смертельное. Вот только вряд ли кто-то повезёт Пашку к врачу в ближайшее время…
В дверях заскрипел проворачиваемый ключ. Дверь приоткрылась, впуская много густого света, вошла Ната. Она была в чёрных очках, с платком на голове,
— Очнулся?
— Смотря, для каких целей интересуешься, — с трудом выдавил Пашка. Казалось, звук голоса сдирает кожу внутри рта, будто мелкая наждачная бумага.
Ната подошла, присела рядом. Контейнер поставила у его головы, извлекла плоскогубцы.
— Зубы драть будешь? — усмехнулся Пашка.
Вообще-то, он не шутил.
Ната не ответила, сняла очки, брезгливо осматривая Пашку. Зажала плоскогубцами стрелу в животе, надавила и с хрустом переломила у основания.
От вспыхнувшей боли Пашка едва не заорал, рефлекторно попытался схватить Нату за запястье, не смог, а она засунула руку под Пашкин бок, нащупала кончик стрелы и вытащила её с громким чавкающим звуком.
Пашку разом покинули силы. Он обмяк и заморгал, изо всех сил пытаясь не провалиться обратно в лес, во влажную траву, в загробный мир.
Ната, между тем, нащупала наконечник второй стрелы, под лопаткой, резко выдернула и её тоже. Тут же достала из контейнера пузырёк перекиси, обильно полила на обе раны. Пашка зашипел от боли, задёргался.
— Может, лучше к врачу? К врачу, а? — зашипел он сквозь зубы.
— Заткнись, — коротко бросила Ната, раскладывая на полу пузырёк йода, какую-то мазь, свернутый рулон ваты.
Несколько минут Ната неловко возилась с ранами, прижигая и обрабатывая с двух сторон. Потом направилась к холодильникам. В полумраке было не разглядеть, что там лежит. Ната вернулась с кубиками льда в целлофановой упаковке. Положила одну на живот, вторую на плечо.
Пашка затих. Холод приятно растекался под кожей, заглушая дёргающуюся боль.
— Ты какая-то извращенная маньячка, — пробормотал Пашка шепотом. — Так обычно не делают, если хотят завалить человека.
— Мне твоя смерть не нужна, — ответила Ната. — Ты мне ничего не сделал… Если не считать, что сунул нос, куда не надо. Но, я думаю, договоримся.
— Конечно, договоримся.
Ната едва заметно улыбнулась, посмотрела в глаза Пашке и спросила:
— Передумал умирать?
— Что?..
— Ты же всегда был трагической фигурой в семье. После смерти вашего отца в петлю лез. Я помню, мне родители рассказывали, как тебя вытащили. Едва не повесился, потом в армию пошёл, рвался в горячие точки. Один раз таблеток наглотался. Хотел умереть, да? Выработал этакое показное безразличие к жизни. И каково сейчас? Когда у тебя две новые дырки в теле, хочется умирать? Мне почему-то кажется, что не очень.
В воздухе разлился запах йода. Пашка попытался собраться с мыслями — не очень-то хорошо получалось, потому что одурманенный болью мозг не хотел включаться, не хотел генерировать что-то подходящее.