И снятся белые снега...
Шрифт:
Что ему скажешь, этому прорабу, если он прав?
Юля присела на кровать, беспомощно опустила руки. В комнате стало еще холоднее. Снег свободно проникал через трубу в печку, сыпался на пол из поддувала. «Взг-взг-взг», — визжала под окном пурга. «У-у-у-у-о-о-х», — стонало на крыше.
Воротник пальто у подбородка покрылся льдинками — от теплого дыхания.
Юля провела варежкой по воротнику — льдинки не отставали. Она оторвала одну льдинку вместе с комочком меха, положила на стол. Оторвала еще одну льдинку, еще…
«Что
Она выщипывала с воротника кусочки меха с дрожащими на концах крохотными льдинками, аккуратно складывала их на столе, одну к одной, одну к одной. Потом открыла шкаф, из стопки книг взяла одну. Посмотрела оглавление. Раздел «Хирургия брюшной полости» начинался на 145-и странице.
Часы показывали три ночи, когда она поднялась и пошла в палату.
Люся спала. Даже при скупом свете керосиновой лампы, забранной в оранжевый колпак, было видно, как бледно лицо девушки. Ни кровинки не было в лице. Одеяло на груди лежало неподвижно, будто и не дышит под ним человек.
Акинфов покинул свое обычное место: сидел перед открытой дверцей печки на перевернутой табуретке. Локти уперлись в колени, широченные ладони подпирали лицо.
Он повернул к ней голову. Слабый свет не позволял увидеть выражение его глаз.
— Если к утру пурга не кончится, — сказала Юля, — буду оперировать сама.
Акинфов как-то дернулся, словно хотел встать, но неожиданно передумал. Потом резко кивнул ей, точно выразил согласие.
Сестра, дремавшая на стуле в другом конце палаты, оторвала от тумбочки голову, сонно спросила: «Вы меня?» — и тут же поднялась, подошла к печке.
Юля взяла стоявшую рядом табуретку, тоже понесла ее к печке, села рядом с Акинфовым. У печки лежал мешок с углем.
«Ведра два осталось», — определила на глаз Юля и начала расстегивать пуговицы на пальто.
Здесь пальто было ни к чему.
Пурга несется с Ледовитого океана. От самого полюса тянет снежную дорогу. Не счесть километров этой дороги! Не взвесить тучи снега, переворачивающиеся над землей!
Ветер и снег…
Снег и ветер…
И ничего другого не существует больше на свете.
Пурга бушует в Северном. Ухватив за горло дома, трясет их деревянное тело. Заталкивает поглубже в трубы дым, забивает в топках огонь. Тарабанит разбойным стуком в окна, ломится в двери тяжелым плечом сугробов. Сотнями пьяных голосов горланит на улице песни. И не прогонишь ее, не укротишь.
Пурга бушует в Северном. Все, что плохо лежало, — выметено из поселка. Все, что непрочно держалось, — сорвано, унесено в тундру.
Пурга бушует в темноте полярной ночи. Где дома, где сугробы, где столбы — не разберешь. Все исчезло, перепуталось в сплошном водовороте ветра, снега, тьмы…
Но что это за пятно чернеет, придавленное к сугробу? Вот пятно шевельнулось, распалось надвое, и два пятна двинулись вперед.
Это человек ползет по снегу, толкая впереди себя нарты. Голову
Человек минуту лежит неподвижно, потом медленно поднимает голову, ползет к нартам, хватается руками за ее края, одним рывком ставит тяжелые нарты на полозья. И тут же пурга снова набрасывается на него, силится вырвать из рук нарты. Но теперь он цепко держит их за оба полоза, держит так, что не отнять.
«Здесь», — думает человек.
Он толкает нарты влево, и они проваливаются в какую-то яму. Человек падает в ту же яму. Он долго трет глаза, осматривается. Снежная яма вырыта пургой перед самой дверью. Под дверью — ступеньки. Человек ощупывает их: одна, две, три, четыре…
«Магазин», — разочарованно определяет он.
Всего на один дом ошибся он.
Человек приподнимается из своего укрытия и смотрит вправо. Ему кажется, что он видит желтое пятнышко в том месте, где стоит нужный ему дом. Но пурга уже вспомнила о человеке, ударом в лицо заставила его опуститься в яму.
Человек немного посидел, потом потрогал веревки, крепившие на нартах поклажу. Потом стал на колена, уперся спиной в задок нарт и начал выталкивать их из ямы.
Гораздо позже, через несколько дней, он рассказывал своей сестре, какую злую шутку сыграла с ним под конец пурга. Он уже почти был возле дома, когда пурга сильнее прежнего накинулась на него, отбила у него нарты, отшвырнула их назад — к магазину. Но даже когда он вновь подтянул их к дому, ему еще долго пришлось разгребать руками снег, приваливший двери. А еще дольше — стучаться в двери.
Несколько рук втянули человека в сени. Те же руки затащили в дом нарты. И Юля Плотникова ахнула, увидев перед собой мальчишку-почтальона.
— Я привез уголь, — сказал Коля. — Я не успел раньше… И радиограмма тебе есть…
Ему помогли раздеться, повели в палату отогреваться. Юля вскрыла радиограмму:
«Кружусь над Северным. На борту хирург. Посадку не дают. Ухожу Крестовый…»
Она присела на краешек кровати, положила на спинку руку, уткнулась в согнутую руку подбородком.
«Ушак, Ушак! Как же ты не смог сесть? Ведь ты должен был сесть! Другой мог не сесть, а ты должен был…»
Юля почувствовала: еще минута и она заревет. На виду у всех… Хотя и главный врач больницы.
А в Крестовом тихо. В Крестовом мороз тридцать градусов. Воздух тугой, как резина, снег крепкий, как цемент, — пила не возьмет. В пору устраивать оленьи гонки. Или нестись с головокружительной скоростью на санках с сопки. Впрочем, ни один нормальный человек не станет предаваться таким развлечениям ночью. Для этого день есть.