И снятся белые снега...
Шрифт:
— Оля, — как-то жалобно сказал Коля. — У доктора нет угля. Там очень больная девушка… Я возьму мешок в кладовке, отвезу…
— Сейчас?!
— А если больная девушка замерзнет? — спросил он.
— Ты не дойдешь.
— В коридоре — нарты. Если положить уголь на нарты и толкать…
— Ты не дойдешь, — упрямо повторила сестра.
«Если не дойду — не стану хорошим охотником, — вдруг подумал Коля. — Если не дойду — не увижу тайгу и деревья». И он спокойно, с упорством настоящего мужчины
— Я дойду. Только ты помоги мне насыпать уголь в мешок.
— Слышишь? — Оля скосила глаза на печку.
Можно было и не показывать. Выло не только в печке. Выло на чердаке, и казалось, что там бегают олени, стучат в потолок копытами. Выло за окном, а по стенам кто-то все время колотил палками, будто выбивал тяжелые медвежьи шкуры.
— Женщины всегда боятся, — неожиданно сказал Коля. — В тайге, когда идет гроза, тоже страшно. Но мужчины не боятся. Иди и помоги мне взять уголь.
Оля смотрела на брата. И когда это он так вытянулся? Уже выше нее! Совсем недавно у него были узкие, костлявые плечи. Теперь плечи залезли прямо в рукава пиджачка, а воротник рубашки совсем не сходится на шее. Неужели ее брат уже настоящий мужчина?
— Я сейчас, — сказала Оля. — Я наберу тебе угля.
Пурга ломится в гостиницу…
Вот-вот она высадит окна. Вот-вот снимет с петель двери. Вот-вот прошибет своим ледяным лбом стены. Вот-вот она разбудит людей. Но умаявшиеся в дороге люди крепко спят.
Спит бабушка в теплой кацавейке. Спит ее дочь, чья-то молодая жена. Спит туго запеленатый сынишка бабушкиной дочери. Спит начальник автобазы, возвращающийся из отпуска. Спит ответственный торговый работник, летавший по делам в Москву. Спят, забыв о пурге, все обитатели гостиницы. Спят все, кроме двоих. И пока все спят, никто третий в огромном мире не знает, что делают эти двое. Никто этого не знает, кроме них самих…
— …Туп… туп… туп… туп…
Шаги удаляются от двери. Минута — и снова под дверью:
— Туп, туп… Туп, туп…
«Чертов грузин! — мысленно ругается Редька. — Все пассажиры как пассажиры: устроились себе и спят. А этот — третий час шатается по коридору.
При каждом «туп, туп» Редька оглядывается на дверь, ждет, пока удалятся шаги, и снова берется за бумаги. В кои веки выдался у него свободный день — (спасибо пурге!), — в кои веки решил привести в порядок свое бумажное хозяйство: проверить счета, накладные, составить нужные заявки, а тут — радуйтесь! От этого «туп, туп» уже трещит голова и нет никакой возможности сосредоточиться.
— Туп, туп… Туп, туп…
Тарас Тарасович поднимается, выходит из комнаты.
Спина грузина — в глухом конце коридора. Редька идет в другой конец коридора — на кухню. Смотрит на термометр, торчащий из котла. В доме водяное отопление.
«Видать, кочегарил», — думает Редька о грузине.
В коридоре они сталкиваются.
— Товарищ Борода…
— Вы бы отдыхали, гражданин, — как можно вежливее говорит Редька. — Люди уже спят давно.
— Зачем спать? — искренне удивляется грузин. — Дома моя мама сейчас обед собирает, чахохбили на стол ставит, думает: где мой Ясон, мальчик дорогой?
— Волнуется мама? — покоренный открытой улыбкой Ясона, любопытствует Редька.
— Разве есть на свете мама, которая не волнуется о своем мальчике?
И вдруг Ясон изменил тему:
— Товарищ Борода, — он взмахнул рукой, и его часы, сдвинутые на запястье, очутились перед глазами Редьки, — через пять минут десять. Отбросить десять — получаем двенадцать. В Москве куранты бьют. У тебя приемник есть, зови меня последние известия слушать. — И, не дожидаясь приглашения, Ясон взялся за ручку двери.
В приемнике трещало и скрипело. Совсем глухо, будто со дна пропасти долетали голоса дикторов: мужской и женский.
— …В Кустанайском крае идут дожди, совхозы продолжают вывозить на элеваторы хлеб…
— Бригада солистов Большого театра выехала с гастролями на БАМ.
— …В Киев прибыла польская делегация. В первый день посетила. Софийский собор, в оперном театре слушала «Богдана Хмельницкого».
Сообщение о делах в стране сменила зарубежная информация. Москва, очень далекая, еле слышимая Москва передавала о том, что делается в мире…
— Да-а-а, — произнес Редька, потихоньку теребя бороду. — Неспокойно живется на земле. — Помолчал. — Не дай бог атомная начнется, одна пыль от нас останется.
— Зачем начнется? — Ясон потряс копной смоляных волос. — Совсем не начнется. Во всяком случае, я не хочу, чтоб начиналась. Ты тоже не хочешь. Раз никто не хочет — значит, не будет.
— Так-то оно так, — неторопливо промолвил Редька. — Только еще никто не спрашивал у противника разрешения начать войну. И ни в какие времена противники не согласовывали вопрос о ее начале. Бухнут — значит, началась.
— Извини меня, товарищ Борода, — сказал Ясон, — я не люблю о войне говорить. Лучше песню слушать.
Ясон крутнул регулятор, и приемник неожиданно ворвалась громкая музыка. Ясон прищелкнул языком, прикрыл глаза, мечтательно протянул:
— «Аида»… Красивая музыка!
Он перевел регулятор, звук стал тише. И долго сидел, не шевелясь, закрыв глаза, слушал.
Когда замерли последние аккорды и приемник зашипел, точно в середине его жарилась на сковороде картошка, Ясон открыл глаза, поднялся.