И снятся белые снега...
Шрифт:
Еще днем она показала ему письма, поступившие в райком. Не много, не мало — четыре письма. Под каждым — по десять, двадцать подписей. Кое-где вместо подписей — крестики и чернильные отпечатки пальцев — роспись неграмотных. В чем обвиняли письма? В невежестве (грубый, нечуткий), в обмане (уменьшает пастухам заработки), в очковтирательстве (в пургу пропало стадо, а олени значатся в отчетах), в отлынивании от дела (на усадьбе не бывает, сидит в тундре, в бригаде каких-то дальних родственников).
Бабочкина внимательно следила за выражением
— Проверяйте. Если правда, в партии меня держать нельзя. — И добавил: — Председателем тоже.
Прошло не меньше часа, прежде чем Опотче сказал:
— Есть в письме подпись бригадира Тагро. Он на усадьбу при мне не приезжал. Сейчас только стадо сюда ведет. Есть подпись его жены, она неграмотная. Как могли они расписаться?
Больше он об этом не вспоминал. А Бабочкина тогда же подумала: «Поговорю с каждым, кто подписывался». Решила потому, что до этого у нее было совсем иное мнение: прочитать письма прямо на собрании, пусть люди встают и говорят открыто, пусть сами все решают. Пусть решают, может ли быть вот таким председатель.
Бабочкина снова взглянула на Опотче. Поза его оставалась неизменной.
«Интересно, мы всю ночь так молча и просидим: он — у дверей, я — на табуретке? Абсолютно непонятный человек».
— Давайте включим приемник, — предложила она и тут же подумала: «Как я раньше не догадалась?»
Опотче кивнул, не поднимая головы: дескать, согласен.
И на коротких и на длинных волнах Москва отвечала сплошным хрипом. Минск, Киев, Ленинград — такой же треск, гудение, писк. Попался Магадан. Слышимость была вполне хорошей, но магаданский диктор тут же любезно сообщил дорогим слушателям, что передача закончена.
Ася Николаевна водила по шкале волосок: слева — вправо, справа — влево. Простуженные голоса певцов, сиплая чужая речь, искаженная музыка сменяли друг друга. Ни одна станция не прослушивалась нормально. В водовороте звуков на мгновенье прорезалась русская речь и пропала.
Бабочкина повела волосок назад, отыскивая потерявшуюся станцию. Нашла. В первую секунду ничего не поняла: слова русские, а произношение явно чужое. Потом догадалась: «Голос Америки». Выключать не стала, решила послушать.
Гортанным голосом, нажимая на каждое слово и напропалую искажая ударения, какая-то женщина поведывала миру о судьбе некой Мэри — своей подруги.
Сперва Ася Николаевна равнодушно слушала наивную до глупости историю Мэри, но чем дальше развивались события, тем становилось ей смешнее.
— Моя подруга Мэри, — сообщала рассказчица, — имела очаровательную квартирку. Муж Мэри — Говард писал очень маленькие труды по экономике, из-за чего семья жила в полном достатке. По вдруг в одни прекрасный день мою подругу постигло несчастье. Говард погиб в авиакатастрофе.
Вот тут-то и началось главное. Захлебываясь
— Поскольку Говард незадолго до смерти купил шикарный автомобиль, который выгодно застраховал, Мэри получила солидную сумму по страховке! Кроме того, Говард имел голову, чтобы застраховать свой последний маленький труд. И Мэри снова получила деньги. Если учесть, что жизнь Говарда тоже была застрахована, Мэри опять получила деньги. Владельцы авиационной компании не забыли мою подругу: они уплатили ей за смерть Говарда. Таким образом, мы имеем, что бюджет Мэри после смерти мужа увеличился. Театры, кинематограф и рестораны — к ее услугам. И моя подруга не теряет времени.
После такого заявления она оставила Мэри в покое и принялась за ее детей.
— Старший из этих двух чудесных мальчиков — Джон, — вещала она. — Он собирается поступить в колледж. Что будет иметь Джон, если бог поможет ему попасть в колледж? Он, может, выхлопочет себе стипендию. Но если Джон не получит стипендии, у него есть еще один выход: хлопотать о временной денежной помощи из средств, которые жертвуют студентам богатые дома. Если же и это не удастся, есть третий выход. Он находится в том, чтобы никогда не вешать нос и не терять надежду. Я уверена, что Джон использует все три выхода.
Ася Николаевна не выдержала и рассмеялась. Опотче поднял на нее глаза, убрал рукой со лба волосы. Он тоже улыбался — впервые в этот день.
— Самый верный выход у Джона — третий, — сказал он. Встал с пола, стряхнул с кухлянки и брюк древесную стружку.
— А ведь это преподносится под маркой: «Завидуйте американцам!», — сказала Бабочкина, выключая приемник.
— Пускай им нерпы завидуют, — ответил Опотче. Потом сказал, показав на кровать: — Вам спать надо.
«А где он устроится?» — подумала Бабочкина.
Опотче будто подслушал вопрос.
— Я, однако, до утра провожусь с ними, — он кивнул в сторону копыльев.
Лед, который поставили в кастрюле на плиту, успел растаять. Опотче налил в кружку тепловатой воды, выпил и уселся на прежнее место.
«Вот это любезность! — подумала Бабочкина. — Возможно, он думает, что я могу при нем раздеваться?..»
А спать ей в самом деле хотелось. Веки отяжелели, слипались. Будильник на столе показывал час ночи. Она поднялась и вдруг сказала:
— Я действительно лягу. Но вы отвернитесь, пожалуйста.
Опотче неожиданно смутился. Даже когда поднимался с полу (она все еще стояла у плиты), не смотрел в ее сторону. А поднявшись, сказал:
— Извините, совсем не догадался, — и вышел в сени.
Бабочкина не слышала, когда он вернулся в комнату.
Уже засыпая, она подумала о том же, о чем думала весь день:
«Что он за человек, Опотче?»
И еще подумала; Верочка Репелетыне говорила о каком-то моряке. Он здесь и он ее знает. Кто бы это?