И грянул бой
Шрифт:
— Пан Войнаровский, вы напоминаете мне не казачьего шляхтича, а старого трусливого жида, желающего заключить выгодную сделку без малейшего для себя риска. Теперь о вашем вопросе. — Она улыбнулась. — Милый юноша, у меня было столько любовников, что я не помню им числа, не испытываю я в них недостатка и сейчас. Но если разговор идет о том из них, которого мог упомянуть ваш болтливый всезнайка-дядюшка, это может быть только полковник Скоропадский.
Усмехнувшись, Войнаровский подошел к пылавшей в углу печи, швырнул в огонь полученную от гостьи записку. Дождавшись, когда она полностью сгорит, открыл походный сундучок, извлек из него бутылку вина. Поставил на стол, уселся на прежнее место, заговорил
— Пани, вы упоминали о какой-то записке, якобы полученной мной от дяди-гетмана? Никогда в жизни подобной записки не видел, ничего о таковой не ведаю, поэтому ни о каком ответе на нее не может быть и речи. Полагаю, с запиской все ясно?
Войнаровский раскупорил бутылку, наполнил оба кубка, поставил один перед гостьей.
— С этой минуты я верю, что вы — княгиня Марыся Дольская. Упоминая вас в разговорах, мой дядя неоднократно отмечал, что вы — точная копия своей тетушки Ганны: насколько прекрасны внешне, настолько же развратны, хитры, лицемерны и циничны. За время общения с вами я убедился, что вы, как никакая другая женщина, полностью соответствуете этой характеристике.
Войнаровский высоко поднял над столом свой кубок, глядя с улыбкой на Марысю, провозгласил:
— Выпьем за нашу встречу, пани Марыся, и за то, чтобы в деле моего спасения вы успешно использовали свои очаровательные качества, так восхищающие моего дядю в вашей тетушке и в вас.
Марыся взяла свой кубок, легонько коснулась его ножкой края кубка Войнаровского.
— Чудесный тост, пан Анджей! Вы истинный кавалер! Если я — копия тети Ганны со всеми ее достоинствами и пороками, то вы — точное повторение дядюшки-гетмана, который больше смахивает на главу ордена иезуитов, чем на казачьего гетмана. За нас!
Оба выпили, Войнаровский тут же налил вина в опустевшие кубки. Рассматривая содержимое своего на свет, сказал:
— Пани Марыся, предлагаю от обмена комплиментами перейти к делу, ради которого вы сюда прибыли. Но прежде чем выслушать план нашего исчезновения, хотел бы задать последний вопрос. Да, я знаю, что дядя намерен изменить царю, понимаю, что являюсь у князя Меншикова не гостем, а пленником, но не торопимся ли мы с бегством?
— Нисколько. Вчера вечером я услышала от драгун, квартирующих невдалеке от моего здешнего пристанища, что они готовятся к маршу в Борзну. Обеспокоенная этим, я объявилась утром у Меншикова и узнала, что в гетманскую резиденцию отправляются два конных полка и пехотная бригада, а командует ими лично князь. Может, вы, его друг и будущий родственник, объясните, что заставило бросить столь внушительные силы не против наступающей шведской армии, а в противоположную ей сторону, на спокойную доселе Гетманщину?
— Князь собирается вести в Борзну войска? — насторожился Войнаровский. — Впервые об этом слышу, хотя расстался с ним минувшей ночью. Что за эти несколько часов могло произойти?
— Что угодно. Начиная от того, что царю или Меншикову стало известно о тайных замыслах гетмана, и кончая тем, что он переметнулся к королю Карлу. Но что бы ни произошло, поход Меншикова с войсками в Борзну не случаен и вряд ли сулит вашему дядюшке, а значит, и вам, что-либо приятное.
— В этом нет сомнений. Я сейчас же пойду к князю и постараюсь разузнать все, что возможно, о затеянном им походе. Но прежде я хотел бы услышать ваш план побега.
— Князь лишь на словах обещает вам руку своей сестры, поэтому позволяет вовсю пьянствовать и беспутничать, принимая в этом деятельное участие и сам. Понятно, что свои оргии вы с князем предпочитаете устраивать подальше от штаб-квартиры. Почему бы вам не предложить Меншикову устроить сегодня очередную, тем более что подходящая компаньонка для этого есть — я. Князь занят подготовкой
— План недурен. Где вы обещаете мне неземное блаженство?
— Если под неземным блаженством вы подразумеваете счастливый миг вашей встречи с любимым дядюшкой, то первый шаг к нему мы совершим из фольварка пана Тенявского, у которого вы с князем не раз бывали с потаскушками, не забывая осчастливить одной из них гостеприимного хозяина.
— Но третьего дня я играл с этим скупердяем в карты, и он сообщил, что, опасаясь шведов, собирается покинуть фольварк.
— Пана Тенявского действительно нет в фольварке. Ну и что? Он оставил присматривать за фольварком управляющего, который сдал мне две пустующие комнаты с правом принимать гостей, чем я сегодня и воспользуюсь. К тому же вы собрались в фольварк не с визитом к хозяину, а... несколько с другой целью.
— Учли ли вы, что меня во всех поездках сопровождает конвой? При посещении фольварка он будет при нас непременно, а это два десятка мушкетов и шпаг в руках бывалых солдат. Кроме того, когда я останавливаюсь где-либо без князя, начальник конвоя принимает меры для пресечения попытки моего бегства, выставляя со всех сторон часовых якобы для моей охраны.
— Все это я учла. Я сняла комнатки на первом этаже фольварка в противоположном от парадного входа углу, их окна выходят в парк. Прежде чем начальник конвоя успеет оцепить фольварк часовыми, мы будем в парке, за оградой которого начинается лес. Предусмотрела я и возможные досадные случайности, которые могут иметь место во всяком рискованном предприятии. Моя прислуга состоит из трех переодетых гайдуками сердюков полковника Галагана, в кустах под моими окнами будет спрятан еще их десяток, а в лесном овраге сразу за оградой парка нас поджидает с лошадьми отборная казачья полусотня. Думаю, пана Анджея излишне убеждать, что сердюки личной охраны его дядюшки владеют мушкетами и саблями не хуже русских драгун.
— Вижу, дядя знал, кому поручить организацию моего побега — лучшего исполнителя он вряд ли мог сыскать, — заметил Войнаровский. — Что ж, теперь дело за мной. — Он протянул Марысе ее кубок. — За то, чтобы мой визит к князю Меншикову оказался успешным...
Оставшись одна, Марыся придвинула кресло поближе к дверце печки, сняла сапожки, с недопитой бутылкой вина и кубком забралась с ногами в кресло, свернулась калачиком.
Марыся была довольна собой — подготовка к бегству племянника Мазепы пока шла успешно, а оно было нужно Марысе не меньше, чем гетману. Полковник Скоропадский мог стать владыкой Гетманщины лишь при условии, что гетманская булава лишится сегодняшнего хозяина, а это могло произойти только в двух случаях — смерти Мазепы либо его измены Москве. Судя по энергии, которую Мазепа развил в последнее время, и его шашням с годившейся ему во внучки Мотрей Кочубей, умирать в ближайшие годы он не собирался, поэтому приходилось надеяться на его переход к королю Карлу. Но разве можно было хоть в чем-то, тем более в серьезном деле, полагаться на старого интригана-двурушника, у которого на неделе семь пятниц?
Значит, оставалось одно — заставить его изменить России, подведя к черте, когда измена, желай или нет он ее осуществить, окажется неизбежной. Бегство Войнаровского, пребывающего у князя Меншикова в заложниках, и должно было приблизить Мазепу к этой роковой для него и желанной для Марыси черте. Поэтому она почти без уговоров согласилась помочь гетману освободить племянника и намерена это сделать, несмотря ни на какие трудности.
Допив оставшееся вино и пригревшись у печки, Марыся задремала. К действительности ее вернул голос трясшего ее за плечо Войнаровского.