И грянул бой
Шрифт:
Сунув руку за пояс кунтуша, Иван Недоля протянул Розену отобранную у Левена грамоту. Его скакун, сделав шаг к полковнику, очутился на залитом лунным светом участке дороги, и Розен с ужасом увидел на конском крупе знамя гренадерского полка, батальон которого нес личную охрану генерала Левенгаупта и штаба корпуса. Это положило конец сомнениям полковника.
— Господин есаул, я принимаю ваше предложение. Кому сдать шпагу: вам или донскому атаману? — глухо произнес Розен.
— Вы отдадите ее лично царю.
— Вы великодушны, господин есаул. Отдать шпагу царю — значит, быть ему представленным, а это большая честь.
— Я делаю
— Да, они и их люди находятся в моем распоряжении. Несколько минут назад я отправил их на разведку подходов к русскому лагерю, приказав заодно взять пленного, от которого можно было бы узнать о нахождении русского царя. Оба капитана со своими группами должны возвратиться через час. Встреча с ними назначена у выхода нашей дороги из леса при пересечении ее с безымянным ручьем.
— Капитанов с их разведчиками дождется мой полусотник, а нам, пан полковник, пора торопиться к царю Петру...
Когда разоруженный шведский отряд под конвоем казаков продолжил путь к русским позициям, Дмитро тронул есаула за локоть.
— Настал час прощаться, братку. Твоя дорожка лежит к батьке Голоте, моя — снова в лес. Никогда еще волк и собака не сидели на одной цепи, поэтому нечего мне делать ни под царским знаменем, ни под гетманской булавой. Ни на что не променяет запорожец своей воли, а потому прощай, братку, и не поминай лихом.
— Прощай, есаул, — проговорил и Сидоров. — Да хранит тебя Господь.
— А куда ты, атаман? — удивился старший Недоля. — За полковника Розена и королевскую казну царь закроет очи на любую твою старую провинность.
— Не нужна мне царская милость, есаул. Простит он мои грехи — не забудут их его воеводы и казаки-толстобрюхи. Рано мне еще возвращаться на Дон, не пришел час. Да и разве только под царской рукой можно служить родной земле...
Ворвавшийся в палатку Меншиков был возбужден. На его губах цвела довольная усмешка, в глазах светилась нескрываемая радость.
— Хваленый Левенгаупт ударился в такие бега, что и след простыл. Ничего, я бросил вдогонку драгун и казаков. Они ему хвост общипят! С победой тебя, мин херц!
Петр, спокойно попыхивая трубкой, указал князю на лавку.
— Садись и рассказывай толком.
— Шведы ушли из-под Лесной еще ночью. Побросали своих убитых, оставили раненых, разгромили и сожгли обоз. Сам Левенгаупт ускакал с кирасирами одним из первых, за ним на обозных лошадях бросилась пехота. Да разве на этих жалких клячах далеко убежишь, тем паче по болотам? Казаки гонят их в полон толпами. Набрали уже больше восьмисот солдат и почти пять десятков офицеров [29] , а также захватили десять королевских знамен и сорок два флага.
29
Во время преследования будет взято в плен еще 385 шведов
— А что шведы потеряли в бою? — поинтересовался Петр. — Не зря ли мы вчера порох жгли да снег на поляне месили?
— Выбили мы у неприятеля насмерть больше восьми тысяч человек, включая сюда утонувших во время бегства в болотах и замерзших ночью раненых, коих противник не счел нужным взять с собой.
— А каковы наши потери? — спросил царь у Голоты, пришедшего
— Тысяча сто одиннадцать убиты, две тысячи восемьсот пятьдесят шесть ранены.
Петр улыбнулся, примял табак в трубке.
— А что с обозом, Алексашка? Оставил ли генерал нам что-нибудь на обратный путь?
— Оставил, мин херц. Две тысячи телег не успел огню и разорению предать. Стоят себе целехоньки да полнехоньки. Одним словом, полная победа!
— А коли так, други мои верные, забудем о генерале, — сказал царь, подвигая к себе карту. — Оставили мы короля без подмоги и припасов, отняли у него надежду сытно переждать зиму в удобном для него месте. Придется ему теперь крепко призадуматься, стоит ли двигаться на Москву с пустым брюхом и недостатком пороха. Что бы ты предпринял на его месте, полковник? — глянул Петр на Голоту.
— Подался на Украину, государь. К Стародубу или Новгород-Северскому, где у нас собраны большие запасы продовольствия, боевых припасов и фуража. К тому же места те изобилуют зерном и живностью, на зимних квартирах можно разместить всю свою армию и спокойно ждать новой подмоги людьми и воинским припасом.
— А что сделал бы на месте шведского короля ты, Алексашка?
— Двинулся на Гетманщину. И залег бы в подходящем месте, как медведь в берлоге. А за зиму связался бы с Турцией и Крымом, своими союзниками. Может, султан или хан помогли бы янычарами да нукерами. И Польша под боком, а через нее прямая связь со шведскими войсками в Курляндии и Померании. Один путь у короля Карла, мин херц, — только на Украину, — уверенно закончил Меншиков.
Царь уперся взглядом в карту, поднялся над столом.
— То же мыслю и я. А потому нет у нас времени почивать на лаврах. Не покой и отдых должен получить король на Гетманщине, а жестокий отпор и свою погибель. И начало сему уже положено здесь, у Лесной. Какие бы великие баталии и славные виктории ни поджидали нас впереди, ни одна из них не будет важней и блистательней этой. Лесная — мать наших грядущих побед, а они — лишь младенцы, рожденные ею...
Часть вторая. Батурин
1
Марыся не первый раз встречалась и разговаривала с полковникам Чечелем, командиром полка сердюков и комендантом городка Батурин, являвшемся столицей Гетманщины и постоянной резиденцией Мазепы. Однако свели их вместе не чин Чечеля и его должность, а то, что они оба являлись участниками заговора против русского царя и сообща осуществляли связь между польскими и украинскими заговорщиками.
Полковник ей нравился: высокий, несмотря на пожилой возраст стройный, с суровым неулыбчивым лицом воина, с прокуренными до желтизны усами и щегольски закрученным за ухо седоватым оселедцем. Марыся знала, что Чечель когда-то был простым запорожцем, своего ныне высокого положения достиг благодаря отменному мужеству и редкой честности, что должность коменданта Батурина, на которую претендовали многие, он согласился занять лишь уступая многочисленным просьбам гетмана, не видевшего на этом важнейшем посту более достойного старшины, нежели Чечель, всецело поглощенного службой и не преследующего личных целей. Полковник полностью оправдал его надежды, не только превратившись из боевого старшины в неусыпного и неподкупного стража столицы Гетманщины и Мазепиной резиденции, но став со временем его другом и ближайшим поверенным в тайных делах.