И грянул бой
Шрифт:
Князь нагнулся над убитым гвардейцем, поднял его мушкет, вскинул наизготовку. Он чувствовал, что взгляды всех окружающих — своих и чужих — обращены сейчас на него, чудом оставшегося живым посреди двух лавин пронесшегося навстречу друг другу свинца. Меншиков обернулся к преображенцам, громко выкрикнул начальные слова припева популярной среди гвардейцев солдатской песни:
Штык, штык невелик...
А насадишь трех на штык,
— подхватили за его спиной преображенцы, бросаясь врукопашную...
Конь вынесся на невысокий пригорок и, повинуясь уверенной руке седока, замер как вкопанный. Прикрыв глаза от солнца,
Левее, примерно в полуверсте, высились над заснеженной землей окутанные пороховым дымом шведские укрепления. Прямо перед их палисадами кипела ожесточенная рукопашная схватка русской и шведской пехоты. К месту боя из-за укреплений и с опушки занятого русскими леса двигались все новые колонны. Напротив полковника, в каких-нибудь трехстах-четырехстах шагах, стояли восемь шведских орудий. За ними, прикрывая укрепления от возможного казачьего удара с фланга, растянулись несколько длинных рядов королевских кирасир.
Диброва усмехнулся: задуманный царем и Голотой маневр казачьей конницы удался на славу. Шведы не могли даже предположить, что такое количество всадников сможет преодолеть ночью непроходимые болотные хляби и скрытно, минуя перехваченные кирасирскими дозорами и засадами все сколько-нибудь пригодные для передвижения тропы, выйти во фланг их укреплениям. Да что там шведы, если в этом сомневался бригадир Фастман, под началом которого находилась часть казаков Дибровы и которому вначале было предложено совершить сводным казачье-драгунским отрядом обходной маневр. Поэтому сейчас Фастман со своими драгунами совершал марш к Пропойску, чтобы не допустить переправы корпуса Левенгаупта через реку Сож, а полк Дибровы в полном составе, совершив, по представлениям иноземцев, невозможное, сосредоточивался для атаки.
Порыв ветра швырнул под распахнутый жупан Дибровы пригоршню сухого снега, но полковник даже не ощутил этого. Окруженный сотниками, он внимательно следил, как из-за деревьев выезжали отставшие казаки и, торопя коней, занимали места в рядах своих сотен. И вот три казачьи лавы охватили широким полукругом стоявшие против них шведскую артиллерию и кавалерию. Тревожная, гнетущая тишина окружила пригорок и занятую казаками часть поляны.
— Пора, други, — сказал Диброва сотникам, и те, вытянув коней нагайками, умчались с пригорка, оставив на нем лишь двух полковничьих джур.
Подскакав к лавам, сотники замерли в десятке шагов от передней, по обе стороны от них вынеслись полусотники и куренные атаманы. Лица изготовившихся к атаке казаков повернулись к Диброве. Три тысячи пар глаз выжидающе уставились на полковника.
Тот приподнялся в седле, подчеркнуто неторопливо снял с плеч дорогой жупан и не глядя отшвырнул его. Тотчас тысячи простых домотканых свит, разноцветных жупанов и кунтушей полетели в снег и под копыта лошадей. Зачем они казаку в жарком бою? Стеснять размах плеча при рубке? Ловить чужие пули да разлетаться в клочья под ударами вражеских клинков? А потому пускай лучше ждут своих хозяев на земле. Выпадет судьба уцелеть в сражении — красоваться снова наряду на его плечах. А коли суждено уснуть навеки под могильным курганом, отдадут други-побратимы отцовский кунтуш казачьему сыну, дабы помнил своего батьку-героя, сложившего голову за неньку-Украйну. Ну а ежели нет у него сына, пропьют жупан верные други-товарищи за упокой души славного степного
В обыкновенной полотняной сорочке с вышитыми по вороту черными и красными крестиками, с наполовину открытой, подставленной ветру грудью, в лихо заломленной на затылок смушковой шапке Диброва не спеша спустился с пригорка. Медленно двинулся вдоль настороженно встречающих и провожающих его глазами казачьих рядов. Остановил коня против шведских пушек.
Бывший сотник не первый раз участвовал в бою и понимал: не страшна казакам тысяча королевских кирасир, что восседали за пушками на крупных одномастных конях, — быть им поднятыми вскоре на казачьи пики. Не пугали его и те несколько колонн шведской пехоты, которая, изменив первоначальное направление, спешила теперь не к месту рукопашного боя у палисадов, а на помощь своей кавалерии, — валяться и ей, изрубленной, под копытами казачьих коней.
Угроза заключалась именно в пушках: картечь, выпущенная в упор, сметет перед орудиями все живое. И дрогни, смешайся в этот миг казаки, шведская пехота остановит атакующих своими залпами и штыками, повернет их назад. А кирасиры, только и ждущие этого момента, бросятся преследовать и рубить отступающих.
Понимая, что в сегодняшнем бою происходит его полковничье крещение, что на этой поляне ему суждено покрыть свое имя славой или навсегда расстаться с перначом, Диброва действовал согласно старой казачьей заповеди: пан или пропал. Именно поэтому он решил лично возглавить атаку на шведские батареи. Оттого впервые за несколько последних лет оставил он в шатре свою неразлучную тонкую кольчугу, уже не раз спасавшую его от чужого клинка.
Диброва окинул взглядом готовые к бою чужие орудия, замершую возле них прислугу, фейерверкеров с тлеющими фитилями в руках, королевского офицера-артиллериста с поднятой над головой шпагой. Они не спешили — ни шведский капитан, ни казачий полковник, — одинаково понимая, что на разделявшем их расстоянии возможно произвести лишь один залп.
Поэтому исход боя будет решен не тем, сколько атакующих вырвет из седел огненный шквал картечи, а отвагой и самопожертвованием, храбростью и презрением к смерти, всем тем, что, вместе взятое, именуется воинским духом и не поддается исчислению на штыки, сабли и мушкеты.
Натянув поводья, Диброва заставил коня заплясать на месте, вырвал из ножен саблю, повернул к лавам вмиг побледневшее лицо.
— За ридну Украину! За казацьку волю! Слава!
— Слава! — загремело вокруг.
От этого могучего тысячеголосого крика взметнулись с земли и заплясали в хороводе снежинки. Со свистом вылетели из ножен казачьи клинки, легли меж конских ушей направленные вперед пики. Срываясь с места, ударили копытами в гулкую мерзлую землю кони, взвихрили позади себя снежную пыль.
— Слава! — снова раскатисто и протяжно пронеслось над скачущими казачьими лавами.
Диброва не упустил момента, когда шведский офицер взмахнул шпагой и фейерверкеры поднесли к орудиям зажженные фитили. В тот же миг полковник заставил коня присесть на задние ноги, припал к его шее, втянул голову в плечи. Тотчас впереди словно грянул гром, пронзительно завизжала картечь. Прежде чем скакун вздрогнул всем телом и начал падать, Диброва освободил из стремян ноги и успел соскочить на землю. Присев от резкой боли, он быстро выпрямился и осмотрелся по сторонам.