i abe4dc52fd6b0e67
Шрифт:
– - Вы преподали нам урок, который мы не забудем и после того, как нас перестанут возить сюда.
Я не ответил. Я понял. Но понял ли он, что сейчас изменил наши цели? Когда перестанут возить, отнимая и вновь возвращая нам память, мы будем всё помнить, но не на Земле. Теперь оппоненты по гонке со временем - Внешние.
Всё это надо продумать. В другой обстановке. А здесь и сейчас я в гостях у монаха искусства.
Он будто услышал. Спросил:
– - Хочешь знать, почему я "монах"? Посмотри над кроватью.
На стенке у самой подушки ("монах"
Когда нацисты пришли за коммунистами, я оставался безмолвным. Я не был коммунистом.
Когда они сажали социал-демократов, я промолчал. Я не был социал-демократом.
Когда они пришли за членами профсоюза, я не стал протестовать. Я не был членом профсоюза.
Когда они пришли за евреями, я не возмутился. Я не был евреем.
Когда они пришли за мной, не осталось никого, кто бы выступил против.
Мартин Нимёллер, один из "отцов" пацифизма. Священник.
– - Трудно быть пацифистом, когда все готовят войну?
– спросил я, - Преследовали?
– - И да, и нет. Скажем так, объявили бойкот, а не охоту. Узнав о бойкоте, я взял и ушёл, ведь отшельник и сам не желает общаться. Можно сказать, что я принял обет: вечный бойкот, кто меня бойкотировал. С теми кто "воздержался" - дружу... во Внешнем дружу и с ещё одним парнем, ведь там я не помню, что он бойкотировал.
Взгляд возвращался к картине: похоже, что я пропустил нечто важное... Ракурс! Художник увидел их спереди: он обернулся, идя в боевом охранении. Правильно, только ему Капитан мог доверить разведку: "монах" был не менее воином, чем Капитан.
Удивляться не стоит: пожалуй, самый надёжный пацифист - это воин, которому войны уже надоели. Насколько я знал о "монахе", он был офицером. Хорошим. Даже знаменитым. Когда он ушёл, уединился, у него появилось время. На картины. Те, кто приходил к отшельнику - с приказом вернуться, просить ли прощения - видели их, и, как я, попадали под власть их божественных красок.
Иначе и быть не могло, ведь картины "монаха" написаны сердцем. Они очень разные, но неизменна та искренность, что заставляет почувствовать то же, что чувствовал автор: восторг восходящего солнца и мимолётная свежесть росинок, застенчивость милой девчушки и всё заполняющий ливень настолько прекрасны, что знаешь: "монах" их почувствовал. И лишь потом написал.
А как ярко он пишет цветы! Очень нежно, с любовью, но... редко.
– - А я так люблю один только лотос - за то, что из грязи выходит, но ею отнюдь не замаран, и, чистой рябью омытый, капризных причуд он не знает...
"Монах" сделал паузу: знаю ли я этот стих? Это Чжоу Дуньи? Разумеется знаю:
– - И запах от него чем далее, тем чище, - закончил я.
Он кивнул и ответил, как мы, на вопрос, что ещё не был задан:
– - Чем дальше от рейда, тем чище и ярче понимаешь: идти с Капитаном было бессмысленно, а не идти - бесчестно.
Мы долго ещё говорили. Мы знали, как мало успеем друг другу сказать, ведь ни я бы не смог тут остаться, ни он это бросить. Поэтому
Тихо стемнело, и мне, как ни грустно, пора было быть "у себя". Выходя, я опять прочитал эту фразу: на стеночке-ширме, с обеих сторон, для того кто пришёл и для тех кто уходит: "За этой стеной ничего нет. Кроме целого мира.".
"Монах" проводил меня. Стоя уже у машины, держа мою руку, внезапно спросил:
– - Как ты думаешь, что есть искусство?
Он будто бы знал, что я думал над этим. И то что я ехал сюда, уже зная ответ:
– - Искусство состоит из умения созерцать и потребности созидать. Такой человек наблюдает в обыденном то что никто не заметит, и он не способен держать эту тайну в себе.
Он задумался:
– - Знаешь... ни один искусствовед не смог бы так сформулировать.
– - Так я и не искусствовед.
– - Так кем же ты здесь отдыхаешь?
– - Я математик. Кабинетный затворник. Кстати, "затворник" - это помощник заряжающего: тот, кто затвор задвигает.
– - Постой... Математик?!
Я скромно кивнул.
– - И ты смог "осилить" учебник Ландау? И что-то в нём понял?
– - Не смог, - рассмеялся я.
Честно - не стал: после "Лекций по физике" Фейнмана книга Ландау отнюдь не учебник. Но справочник, надо отдать ему должное, классный.
Прощание вышло каким-то обыденным, даже без грусти: он просто махнул мне рукой, а я просто моргнул ему фарами. Вскоре я ехал по ровной асфальтовой трассе, внезапно и резко ворвавшейся в город.
Я встал на ближайшей стоянке. Задумался. Город достиг совершенства: он выверен, но и уютен; удобен для всех, подчеркнув и сплетя уникальные качества каждого; многое в нём необычно, но именно так и должно быть...
Наш город достиг совершенства. Теперь он готов быть прекрасным. И даже вхождение в город должно быть событием: я сейчас въехал, как будто толкнул выключатель, а солнце, вставая, даёт предвкушение в пении птиц, и потом, насладившись рассветом, ты входишь в сияние утра. В прекрасное надо входить постепенно. Как там у китайцев?: "Следует сначала изучить историю места. Входить в сад нужно умиротворённым, готовым к восприятию прекрасного. Исследуя устройство и стиль сада, употреби всю свою наблюдательность, поскольку его части расположены не произвольно, но искусно соотнесены друг с другом, словно парные надписи в павильонах. Насладись внешними формами, попытайся проникнуть в душу сада и постичь таинственные силы, управляющие сменой пейзажей, связывающие их в единое целое."
Сделать так сад очень трудно, а город? Вплести в пейзаж автотрассы, дома, магазины? Почти невозможно. С каким удовольствием мы это "щёлкнем"!
Когда я приехал в Транслабу, на стенде был новый прибор: цилиндр под теплозащитой, опутанный ТЭНами, с мощным как пресс механизмом. И рядом листок из тетради: "найти способ фракционировать осадок". Я понял, что это. В шпаргалке механика (он их всегда составляет) уверен что были значения: 646,9 кельвинов, 22,060 мегапаскаля и 322 килограмма на куб.