i abe4dc52fd6b0e67
Шрифт:
Пулей влетаю в вагон. Звон станционного колокола: время, пора отправляться. Короткий свисток паровоза: мол, он заторможен. Кондуктор вращает штурвал: через тяги, валы, балансиры отводит колодки двух смежных вагонов (ещё двух - штурвал на вагоне-купе). На последнем его обороте из трубки в полу появляется красный шпенёк-"маячок". Кондуктор встаёт на подножку, в руке его жёлтый флажок.
Свисток паровоза - и лязгнули сцепки.
Вагон компоновкой похож на вагон электрички, однако отделан не пластиком.
Народу немного, обратно поедет побольше: дела, как известно, решаются в городе. Поэтому утренний поезд и носит прозвание "в город". Их львиная доля вернётся вечерним, поэтому он - "развозной". А в полдень народу немного, но точно загрузку поди угадай, и поэтому он - "бессистемный". И в полночь - товарный "экспресс Полуночник".
Я сел на свободное место. До нужной мне станции восемь минут, пять минут ожидания... стоп, я же сейчас пассажир. Через восемь минут я сойду на перрон полустанка, где буду иметь разговор без "прослушки". Мы часто так делаем. Можно сказать, полустанок - секретная "явка" для целой столицы.
Все восемь минут я как Штирлиц "крутил" в голове разговор с секретаршей: её реплики и даже тон - безупречны. С моей стороны две ошибки. И если "Не уверен, что разговор телефонный" можно понять и как "босс не оценит", то "Успею!" - ошибка, и грубая. Если (фактически наверняка!) там стоит микрофон, Наблюдатели смогут понять, что мне сообщили, где шеф.
За минуту до станции резко свистит паровоз, и кондуктор выходит к штурвалу. При длинном гудке он бы выбежал пулей и тотчас же начал крутить, а сейчас, при коротком, он встал на площадке и ждёт пока поезд замедлится.
Поезд подъехал к перрону и замер. Кондуктор вращает штурвал, прижимая колодки к колёсам, и только затем покидает площадку. Выходим и мы. Публика быстро, но чинно расходится: кто по тропинкам под сенью деревьев, другие готовят пикник на траве...
Я взглядом искал Анатольича. Вскоре нашёл его: "шеф" с кочегаром "сейчашней" бригады стоят у резных деревянных перил. Подошёл, поприветствовал их, машиниста.
– - Устали? Двенадцать вагонов туда, восемь обратно...
– спросил Анатольич.
– - Особенно Юрьич.
– - Да брось ты: он в этом плане покрепче тебя.
– - Обычно - да. Сегодня, похоже, приболел. Я Ире в ящик записочку бросил.
– - Правильно: сам он к врачу не пойдёт, - говорит Анатольич, - Подменишь?
Последнее слово не мне, кочегару. Конечно, мы знаем, как он любит ездить, однако я счёл своим долгом спросить:
– - Тебе трудно не будет?
– - Да брось ты, в охоточку. Главное - день-два, а потом два-три дня в обычном режиме, а то "поломаюсь". Лады?
– - Лады, - говорит Анатольич, -
Причём "поедим" - это явно ко мне.
В сторонке, но всё ж таки рядом с перроном, "кафешка"-беседка. Под крышею несколько столиков, дощатый пол почти вровень с землёю, и - ни загородок, ни даже перил. В глубине, над прилавком, сияет большой самовар (настоящий, с трубой). И на фоне "кафешки" наш поезд настолько естественен, мил и логичен, что будь здесь какой-то другой, это было б эклектикой.
Поезд красив. Он красив и частями-вагонами, и целиком. Он единого стиля и точных пропорций. Я знаю составы из Внешнего: буднично, серо. Я видел "болид" Современничков: точные грани, точёные линии. Это не поезд: болид, звездолёт...
У нас - паровоз и четыре вагона: почтовый, купейный и два "пригородных" (именно так, то есть именно в этом порядке). У всех пассажирских вагонов - площадки с витыми перилами: может, не очень практично ("потеря полезной длины"), однако такие вагончики - это романтика, как самовар с настоящей трубою...
Звонок об отправке, свисток паровоза, и поезд уверенно, мягко пошёл. До его возвращения - час тридцать четыре минуты. Мы входим в "кафешку"... и тотчас же видим Ирэн. Слегка приподняв головные уборы, вторгаемся в докторский завтрак:
– - День добрый, Ирина Васильевна!
– - И вам желаю здравствовать. Не беспокойте вашего друга: ему надо выспаться.
– - Что с ним?
– вопрос Анатольича.
– - Здоров. Но здорово утомился. Я прописала ему витамины, заказала к обеду бульон.
– - Когда ты успела? Я бросил тебе записку ночью...
"Моё удивление можно принять за бестактность, как будто съехидничал". Я засмущался.
– - Я сплю очень чутко. А дверь в парадном с пружиной, гремит.
"Ну вот, разбудил её в три часа ночи...". Смущаюсь до ужаса.
Доктор спокойно продолжила трапезу. Я же "осилил" лишь чашечку чая: в присутствии Иры я очень боюсь показаться неловким. Поэтому я, испросив разрешенья помочь ей, достал из хранилища Ирин мольберт, и, сверившись с начатым ею рисунком, отнёс мольберт к "Малой Поляне", где в сильном волнении ("вдруг я отнёс не туда!"), я и дождался любимого доктора.
Вот и Ирина. На ней и подругах - изящные длинные платья, изящность которых я только заметил. С подружек слетела их взрослая чопорность: тут мы могли быть самими собой. От души наскакавшись в резиночку, дамы расселись, и доктор, как будто учитель, у них на виду начала рисовать. Как всегда, исключительно "в карандаше".
Она признаёт лишь "простой" карандаш, но в зажимах её "готовальни художника" - все нормы твёрдости, "М", "Т" и "ТМ", самых различных видов заточки: и как иголочка, и как отвёрточка, и полусферой...