Хранители Братства

Уэстлейк Дональд

Наступило Рождество. Это и есть Рождество? Пьянка и жратва в компании уймы язычников-ирландцев, на тропическом острове, который даже несуществовал, когда родился Иисус. «В те дни вышло от кесаря Августа повеление сделать перепись по всей земле», Евангелие от Луки, глава 2 – вот почему Мария и Иосиф отправились в Вифлеем, где им не нашлось места в гостинице. А Пуэрто-Рико не был частью того мира.

Как, разумеется, и Нью-Йорк, где расположен мой монастырь, но это не имело значения. В Нью-Йорке Рождество – это Рождество, а здесь – какой-то… заменитель.

Я даже не уверен, что дело в религиозном смысле, хотя в монастыре мы, конечно,

свято чтили этот праздник. По традиции нам отводили неплохие места на ночной мессе в церкви святого Патрика; эта традиция, насколько я знаю, восходила к основанию церкви в 1879 году. После мессы мы обычно возвращались в монастырь и собирались в часовне для безмолвной медитации до рассвета, затем перекусывали хлебом с чаем и отправлялись спать. В одиннадцать мы вставали, снова пили чай с хлебом и проводили день во дворе – в независимости от погоды – в совместных молитвах и песнопениях. В последние годы порой случалось, что песня «Рудольф, красноносый северный олень», [85] разносящаяся из транзистора кого-то из прохожих, перелетала через стену и вплеталась в нашу «Adeste Fideles», [86] но пока нам удавалось отбивать все подобные набеги. А потом мы садились ужинать.

85

Американская рождественская песня, написанная в 1949 году, и посвященная, как нетрудно догадаться, одному из оленей в упряжке Санта-Клауса.

86

Adeste Fideles (лат. «Придите, верные») – католический рождественский гимн.

Ах, ужин! Для брата Лео – это чистилище, для его помощников на кухне – ад, для всех остальных – рай. Это наша единственная грандиозная трапеза в году, и воспоминания о ней поддерживают нас оставшиеся триста шестьдесят четыре дня. Брат Лео готовит молочного поросенка, ростбиф с йоркширским пудингом, бататы, брюссельскую капусту, брокколи о-гратэн, [87] спаржу под голландским соусом, печеный картофель, истекающий маслом в его грубой кожуре. Брат Тадеуш подает на первое одно из своих фирменных блюд из морепродуктов – возможно, устрицы «Рокфеллер», суп-пюре из креветок или форель в белом вине. А на десерт брат Квилан, словно припадочный заика, мечет пирог за пирогом: мясной, вишневый, яблочный, с пеканом, тыквенный, грушевый…

87

От au gratin – «запеченный в духовке» (фр.)

И как же без вина? Наши погреба бережно хранят его уже не первый век, и мы не так уж часто выпиваем, но что может быть более радостным поводом для торжества, чем рождение нашего Господа и Спасителя? И потому вина поднимаются из погребов к нашему столу: немецкое белое – к первому блюду, французское красное – к основному итальянский ликер – к десерту, испанский бренди и португальский портвейн – к кофе, который варит брат Валериан.

Мы, конечно, не обмениваемся подарками. У каждого из нас в отдельности почти ничего нет, мы ничего не можем подарить и ничего не можем принять в дар. Кроме того, толстый красный бог – не наш Бог, а мы празднуем Рождество нашего.

Немного странно рассуждать о нашем сообществе в религиозном ключе. Да, мы религиозное братство, но мы не зацикливаемся на этом. Как и все, мы живем в мире, где правит закон земного тяготения, и каждый день мы принимаем одно или несколько решений, основываясь на этом законе, но часто ли мы говорим или думаем о гравитации? Это просто данность, базовый постулат

нашей жизни, и было бы нелепо и самонадеянно пускаться в глубокомысленные размышления на эту тему.

Не думаю, что Бог требует от меня быть монахом-криспинитом, хотя верю, что Он требует от всех нас исполнять обещания. И я просто верю, что Бог существует, что этот мир – Его творение, и что Он уготовил место в Своем мире для каждого из нас, если только мы пожелаем его отыскать. Последние десять лет мне казалось, что место, уготованное мне Богом в Его мире, находится на Парк-авеню, между 51-й и 52-й улицами. Там я был счастлив, и раз в год радовался возможности отметить рождение Того, Кто создал все сущее, почтить этот день ритуалом, молитвой и постом, встретить его песнопениями и отпраздновать общей трапезой.

Но только не в этом году. В этом году я застрял на влажном острове во владениях Толстяка с Северного полюса, в том огромном внешнем мире, где я не понимаю значение Рождества.

Обед в арендованном доме на побережье состоял из кусочков курятины с гарниром из риса с тушеными помидорами, жареных бананов и довольно приятного калифорнийского белого вина в большом стеклянном кувшине. Мы с Эйлин обедали вдвоем; Нил и Шейла тактично отправились погулять, чтобы не мешать нам мириться и целоваться. Обед прошел тепло, но, когда после кофе Эйлин вручила мне три перевязанных ленточками коробки, я не сразу понял, что это значит.

– Твои рождественские подарки, балда, – пришлось объяснить Эйлин. И я был вынужден признаться, что не купил, не сделал и даже не придумал никакого подарка для нее.

– Ты мой рождественский подарок, – сказала она, неоригинально, но пылко, и еще раз поцеловала меня.

Итак, мне предстояло распаковать коробки. Я начал с самой маленькой, и обнаружил там будильник – дорожный будильник, складывающийся вроде ракушки в коричневый футляр из кожзаменителя. В открытом виде это были механические часы с аккуратным квадратным циферблатом, а когда я завел и проверил их – раздался прерывистый, но, без сомнения, действенный звон.

– Как мило, – сказал я. – Спасибо.

– Тебе и правда нравится?

– Да, правда, честно. – Я постарался вложить в голос и выражение лица как можно больше энтузиазма.

– Ты чуть не поставил меня в тупик, – сказала Эйлин. – Трудно выбрать подарок для человека, у которого ничего нет.

Я приступил к распаковке второй коробки, и следующим подарком оказалась электробритва с невообразимым числом настроек.

– Ого, – сказал я, снова изображая восторг. – Больше не порежусь при бритье.

– Ей можно пользоваться и без розетки, – объяснила Эйлин, переплетая свои пальцы с моими, чтобы показать устройство электробритвы. – Ты можешь включать ее в сеть, как любую другую электробритву, а можешь взять с собой в дорогу, она будет работать несколько дней без подзарядки.

– Здорово, – сказал я и распаковал самую большую коробку. В ней лежала бежевая виниловая туристическая сумка.

– Ага, – сказал я. – Будет куда сложить все остальное.

– Тебе правда понравились подарки? – спросила Эйлин.

– Мне все понравилось, – ответил я, а затем сказал ей правду: – И я безумно люблю тебя.

***

Теперь я жил от мгновения к мгновению, словно слепец, спускающийся с кручи. Каждое утро я просыпался, уже взвинченный до предела, полный неуверенности и обрывочных воспоминаний о дурных снах; днем утешался ромовыми коктейлями, а вечер и ночь посвящал своей истинной любви к Эйлин. Мои проблемы были критическими, срочными, серьезными и неразрешимыми. Похоже, я ничего не мог поделать, чтобы помочь себе или монастырю, поэтому просто погрузился в тревожное затишье, стараясь ни о чем не думать.