Хорошие люди

Емельянов Евгений Петрович

— В Там-бо-ве? — протянул Клавдий Сергеевич недоверчиво. — Молодец. Веселую жизнь нам устроил. Обиделся, видите ли!.. Если я начну по каждому пустяку обижаться, всей твоей жизни не хватит свою вину загладить. Сопляк!

— Не ругайся, отец!

— Не нравится? Всех взбаламутил, убег куда-то на ночь глядя… — Отец сделал паузу, откашлялся и более спокойным тоном продолжал: — Чего ты добиваешься, Станислав? Никак понять тебя не могу. Давно уже наблюдаю за тобой, но у меня вот здесь, — он постучал себя по лбу пальцем, — не укладывается, что ты за человек.

Сказать тебе, чего я думаю?

— Скажи.

— Я думаю, что ты заучился. В нашей семье никто так долго не учился, кроме матери. — Мать — ладно, она женщина, но ты-то, ты! Ведь ты уже вон какой вымахал, выше отца, а все продолжаешь гонять мяч да всякие фокусы выкидывать. — Отец, кажется, успокоился до конца. Он прошелся по комнате, а потом решительно сел на диван. — Давай, Станислав, поговорим с тобой по-человечески, не будем психовать… Хоть у тебя вообще нет социальной почвы для психования.

Станислав повернул голову, только кивнул, как бы желая слазать, что он готов серьезно поговорить с отцом и что у него действительно нет «социальной» почвы.

— Я в твои годы, — продолжал Клавдий Сергеевич, — работал уже на консервном заводе в Исфаре. Я был вполне самостоятельным человеком… со всеми вытекающими отсюда последствиями. Ты следишь за моей мыслью? — Он начал говорить «интеллигентным» языком, и это означало только, что теперь отец не столько воспитывает сына, сколько любуется собой. — Почему я говорю: со всеми вытекающими отсюда последствиями? Да потому только, Станислав, что уже тогда, работая на консервном заводе, я наравне со взрослыми отвечал за все, что делал сам: за количество и качество, за прогулы, если таковые были, и за многое тому подобное.

Отец сел на своего любимого конька, и теперь только кто-то третий мог заставить Вахтомина замолчать или переменить тему. Бабушка Варвара заглянула в комнату, пытливо скользнула по лицам Клавдия Сергеевича и Станислава, спросила:

— Обедать собирать, что ли?

— Собирай, матушка, потихоньку. — Дождавшись, когда старушка уйдет, отец продолжал свою мысль: — Человек, Станислав, становится взрослым не тогда, когда бежит из дому, а тогда, когда он в силу многих обстоятельств начинает следить за своими поступками и всякими другими действиями. И тогда он вот этой штукой осознает, — отец снова постучал себя по лбу, — что он делает хорошо, а что — плохо.

— Ты сам грозился выгнать меня из дома, — напомнил Станислав.

— Я грозился! Я грозился! Так ведь мы с тобой очень горячими были оба. Что ж, я тоже не без греха, но и меня можно понять. Я тебе не дядя чужой…

Некоторое время Станислав был уверен в том, что отец заведет пустопорожний разговор из тех, к каким все в доме давно привыкли. В этих разговорах всегда присутствовали активная (отец) и пассивная (сын или бабка) стороны. Активная сторона убеждала, возмущалась, советовала, печалилась, доказывала аксиомы, пассивная — молча кивала головой, изредка раскрывая рот, чтобы сказать короткое «да», «ага», «понятно», «сделаю», «согласен», «само собой» и т. д. Некоторое

время Станислав был уверен в том, что и сейчас отец ведет такую «воспитательную» беседу. Станислав нетерпеливо дожидался конца этой беседы, и после отцовских слов: «Я ведь тебе не дядя чужой» ждал фразы: «Ну, ладно, пошли в горницу, обед стынет». Но вместо этого отец сказал:

— Я к чему веду, не понимаешь?

— Нет. К чему ты ведешь?

— Я к тому веду, что пора тебе, Станислав, на рельсы самостоятельности становиться. Мозгами, — и отец в третий раз постучал себя по лбу, — ты с детства тороват, бог в этом отношении тебя не обидел, а все остальное со временем приложится.

Вот теперь все было понятно. Станислав получил даже некоторое удовольствие от мысли, что теперешняя беседа оказалась не такой пустопорожней, как он ожидал. Станислав расслабился, откинулся на спинку дивана, наложил ногу на ногу и сказал:

— Я могу хоть сегодня встать на эти самые рельсы. Мне уже пятнадцать лет, между прочим.

— В ноябре будет… О чем я и толкую, — сказал отец и поморщился, увидев позу сына.

— Ты предлагаешь мне бросить школу?

— Бог с тобой! Бросить школу… Я тебе не предлагаю бросить школу, но могу предложить перейти в вечернюю.

— А что я буду делать днем?

— Ты будешь работать.

— Где?

— Где захочешь. Хотя бы у нас на комбинате.

— Что я буду делать у вас на комбинате? Бревна таскать?

— У тебя кишка тонка — бревна таскать. Там такие работяги — бугаи! Да и не надо бревна ворочать, когда есть всякая механизация… Ты подросток, опять же…

— Тогда, может быть, шкафы красить?

— Красить, Станислав, тоже надо умеючи. У нас вон в том году появился один, с трудовой книжкой. Маляр, говорит. А когда работать начал, ну и ясно стало, какой он маляр. Если ты хочешь пойти на комбинат, я могу тебе посоветовать наш цех — заготовительный. Станочником будешь. Тебе всего пятнадцать, но я уговорю, кого надо…

— На станках, по-моему, работать намного труднее, чем быть маляром…

— По-твоему, может, и так, а на самом деле все иначе обстоит.

Если в глубине сознания Станислава и сидела мысль о том, чтобы бросить школу и начать трудиться, то она почти не давала о себе знать. Отец вызвал ее к жизни — и она, мгновенно явившись, атаковала мозг; Станислав загорелся. В сердечном порыве он схватил руку отца и крепко сжал ее:

— Договорились! Я устраиваюсь к вам на работу. А ты уверен, что меня примут?

— Не волнуйся. Они будут иметь дело со мной. У нас много перебывало таких чижиков, как ты. Твоего возраста, то есть.

— Когда я пойду устраиваться?

— Когда хочешь. Смотри сам, я тебя сильно не неволю. — Отец поднялся с дивана, потянулся. Напоследок сказал: — Только я хочу тебя предупредить: будешь работать в моей смене.

— Само собой, — ответил Станислав, не подумав.

— Придется во всем подчиняться мне. Грубить не будешь?

— Если справедливо станешь требовать, зачем грубить?