Холодное солнце

Крестовский Евгений

«Урал» и тягачи тем временем поджидали своих товарищей, избавивших их от погони. Те бежали по черной тундре, неся АКМы и сумки с рожками, добытые в первом УАЗе.

Полдела было сделано. Теперь беглецам предстояло подальше оторваться от Объекта, Оторваться и затеряться в бескрайних северных просторах. Казалось, это будет совсем не трудно. Ведь они дышали воздухом свободы!

В кабине «Урала» сидели Пак и Ким.

Их сильно беспокоила судьба вертушек. Они слышали только один взрыв. А что, если те все же поднимутся в воздух?!

«Урал» остановился.

Из кабины выскочил Ким и подал рукой знак вездеходам. Тягачи развернулись и поползли к «Уралу».

– Кто со мной? – спросил он притихших товарищей. – Только назад дороги уже не будет…

Пак и Ким разделились. Ким вместе с пятью добровольцами оставались прикрывать отход «Урала», в котором Пак вез остальных к свободе. В любую минуту в воздух могла подняться вертушка, и тогда никому не удалось бы спастись.

На смерть эти шестеро во главе с Кимом шли совершенно спокойно. Камикадзе устраивала эта арифметика: пусть лучше шестеро, чем все.

7

– Можно тебя?

Перед Глебом стоял приземистый парень с липким небритым лицом. В глазах парня гулял сквозняк, и

его расширенные зрачки безвольно плавали в маслянистой голубизне, ища тихую пристань.

– Меня? – Глеб невольно отшатнулся от парня.

– Подь сюда. О братане своем хочешь узнать? Так сказать, последние детали?

– Да, хотелось бы найти свидетеля того, как Юрия Сергеевича… – начал Глеб.

– Я – свидетель.

– А вы уверены, что…

– Это ведь тот, которого киданули с моста?

– Почему киданули? В милиции сказали – несчастный случай!

Глеб с интересом смотрел на парня, от которого шел нестерпимый дух.

– Ты что, ментам веришь? – усмехнулся парень и протянул руку. – Платон! Перевожу жмуров на ту сторону Стикса.

– А я – Глеб. Значит, лодочником служишь?

– Ага, Хароном. В общем, могу тебе помочь, – приглушенно захрипел Харон Стиксович, озираясь по сторонам, – рассказать, как все было… Я ведь принимал жмура этого, то есть, прости, твоего братана. Но информация стоит денег, правда? – Платон приблизил свое помятое лицо к Донскому и улыбнулся. – Выручай. Умираю, а Ошот, гнида, «шило» зажал. Притесняет ветерана. Какая ему разница, сопьюсь я или от инфаркта копыта откину?! Верно? Двести грамм требуется, не меньше. Выделишь сумму?

Нагловато улыбаясь, Платон смотрел на Глеба. В конце концов, подумал Глеб, информация обойдется всего в одну бутылку водки в обществе алкаша.

– А почему шепотом?

– Потому что здесь эта тема не популярна.

– Какая тема?

– Пойдем отсюда. На точке расскажу. Они вышли на улицу. Собирался дождь.

– В такую погоду хорошо повеситься! – ухмыльнулся Платон и скосил глаз на Глеба. – Как думаешь?

Глеб пожал плечами.

Лодочник был мрачен и целеустремлен. Изредка бросая взгляд на попутчика, он стремительно вел его к точке, боясь откинуть копыта по дороге. В рюмочной, куда они спустились, царил полумрак и смесь из табачного дыма с водочным выхлопом. Стоявшие у столиков сумрачные посетители обернулись.

– Платоша! – крикнул беззубый старик. – Ты еще живой? Рад! – Старик противно засмеялся в сморщенную ладонь. – А как там твои жмурики?

Платон махнул рукой старику и направился к стойке.

– Стакан беленькой мне и рюмку коньяка этому господину, – бросил он, нервно улыбаясь, бармену.

– Закусывать будете? – спросил бармен, глядя на Платона.

– Обойдемся, – сказал Платон. – Рюмку коньяка, я не ошибся? – спросил он Глеба, уже сжимая дрожащей рукой стакан.

– Не ошибся…

– Я ведь, парень, ветеран прозекторского дела. Немного только не дотянул до медали «За доблестный труд», – начал с небрежной улыбкой Платон, лицо которого после выпитого залпом стакана посетила блаженная улыбка. – Молод еще, выслуги лет не добрал, да и перестройка нагрянула. Знаешь, как я начинал? Это история. Учился в механическом институте. Готовился стать инженером! Идиот! – Платон коротко хохотнул. – Меня прямо из армии по совокупности заслуг приняли, невзирая на провалы в образовании. Стипендию я не получал, а портвейн, сам понимаешь, денег стоит. Я ведь уже тогда не мог без портвейна. Где заработать? Пометался в поисках деньжат. Но везде – «облико морале» и чтоб ни в одном глазу. А у меня с утра обычно глаза залиты – для бодрости. Так что начальники нос от меня воротят. Оказалось, что только на разгрузке угля и в морге – пожалуйста! Уголь мое здоровье едва не сломал. Попытался я было апельсины выгружать, но все места такими, как я, умными заняты: нос мне сломали… Пошел я, холодея всеми членами, в морг сдаваться. Думаю, будь что будет. Хорошо еще со мной полбутылки было – для страховки, если сразу работой покойницкой завалят. Санитар им понадобился: для ухода за жмурами. У самых дверей заведения выпил я из горла что было и вошел. Там уже один такой, как я, сидит, помощника дожидается. Черепом назвался. Тоже студент, правда, медик: академку взял, чтобы к материалу, к жмурам то есть, потихоньку привыкнуть. «Не могу я, – говорит, – на практические занятия в институт всякий раз вдрабадан пьяным заявляться! Отчислят меня. А ведь у меня призвание. Человечество спасать желаю. Люди в белых халатах. Слышал?»

Платон перевел взгляд на свой пустой стакан, а потом выжидательно посмотрел на Глеба, хитро улыбаясь. Донской вытащил банкноту.

Уже через пятнадцать секунд Платон вновь стоял у столика с полным стаканом и благодарно улыбался Глебу.

– Стали с Черепом на пару работать, – продолжал он, опрокинув полстакана в утробу и прослезившись от удовольствия. – Череп меня научил: перед заходом по сто грамм шила внутрь, потом пять минут пауза и – вперед, то есть вниз – к человеческому материалу. А внизу – паноптикум. Ладно бы просто на жмуров смотреть! А то ведь их еще мыть да обряжать требуется. Поначалу приноровились из-за угла их поливать. Шланг у нас имелся. Рядом-то стоять жутковато, а из-за утла терпимо. Когда смочишь их – не такие страшные делаются. Вошли в ритм, привыкли к рабочему месту. Но страх начался тогда, когда обряжать жмуров стали! Ты когда-нибудь одевал покойников? Нет? Много потерял! Иной весь скрюченный, закоченел – не разогнешь. Как в гроб положишь? Надо разгибать: ну там, кое-где подрезать, это понятно, это мы быстро освоили. Но попадаются и несгибаемые, не люди – гвозди! В общем, наш народ, принципиальный. Ну вот, уже неделю работаем. Вроде ничего. Среди покойников своими стали. Чувствуем себя как рыбы в воде: и бутылочку на двоих разлить можем в их присутствии, и хлебцем с салом закусить тут же, и все нам нипочем вроде… А тут попался нам один несгибаемый. Череп за него взялся. «Погоди, – говорит, – я к нему научно подойду!» Так вот, тянет он жмура по-научному, прямит его, а жмур ни в какую не поддается. Принципиально гад не разгибается! На своем стоит, как лидер профсоюза. А на соседнем столе другой лежит, мой. Совсем свежий, только весь в крови, с горлом перерезанным. Я на него поглядываю: вот, думаю, жмур организованный, держит правильную линию, никому не мешает, правда, ноги его в коленях согнуты. Распрямил я ему ноги, уложил пряменько: лучше сейчас, пока теплый, а то, когда закоченеет, намучаешься с ним… Пока Череп над несгибаемым работает, я на этого любуюсь; обмыть бы да сразу в гроб, так он мне нравится. Но надо дядю Вову ждать – прозектора нашего. Он как раз заняться им должен. Размечтался я о медицине: не пойти ли, думаю,

мне по специальности учиться? Буду гуманистом и человеком в белом халате! Пока я размышлял так, у моего опять ноги в коленях согнулись. С чего бы это, думаю? Подошел, разогнул. Странно: жмур еще теплый, а скрючивается как мороженый. Подрулил я к Черепу: может, помощь моя требуется? Жмур его некондиционный: то в одном месте горбылем пойдет, то в другом: консистенция такая в нем упругая! Череп меня прогнал. «Не мешай, – говорит, – человеку заниматься наукой!» Ладно, думаю, пусть парится в одиночку. Подхожу к своему, а он опять с согнутыми коленями. Нет, думаю, шалишь! Беру нож и к нему: сейчас я тебе враз копыта разогну! Только нащупал сухожилия, а тут Череп хрипит, как удавленник, зовет: «Помоги, Платон!» И уже весь красный от натуги. Я подошел, взял несгибаемого за ноги и держу, а Череп залез на жмура сверху, да вдруг как навалится ему на грудь всем своим весом. Череп-то навалился, а жмур возьми да и охни. Протяжно так: «О-ох!» Череп замер и как-то весь вытянулся. Я-то уже у выхода, а Череп – медик будущий, куда ж ему бежать от призвания? Слез он с покойника, как сапер с мины, и пошел на выход – весь белый, глаза круглые, – покачиваясь слегка. Мимо меня прошел, отпихнул локтем от двери да и бросился наверх. Я за ним! Выскочили на свет Божий, дверь закрыли на защелку. Череп воздух ртом хватает, шарит глазами по кабинету, а я уж из горлышка анестезию принимаю. Оставил ему пару глотков, чтобы в себя пришел. Череп по кабинету бегает, смеется тихонько, а сам дрожит. «Он на меня смертью дохнул! Смертью! – говорит. – Теперь мне не жить! Что-то во мне сломалось!» Дядю Вову вызвали, объяснили, что покойник воскрес. Дядя Вова только ухмыльнулся и еще шила выдал: мне сотку, а Черепу стакан. «Это, – говорит, – мальчики, воздух из грудной клетки клиента выходит, когда вы его разгибаете. Так что работайте спокойно, товарищи. Оттуда сюда, наверх, – говорит, – уже никто не возвращается. Ну, разве что Командор постучится. Так ему что: он каменный!» Как в воду глядел дядя Вова, поскольку в этот самый момент – стук в дверь. Как раз оттуда, снизу. Череп к стене привалился, сползает на пол, челюсть нижняя прыгает. «Это за мной», – стонет. Дядя Вова не робкого десятка, а и у того глаза забегали. «Чушь! – кричит. – Не может быть! Наука такого не допустит! Кого вы там забыли?» – «Никого, – говорю, – один человеческий материал, и тот потрошеный!» Мне после сотки уже совсем весело стало, а вот Черепа не взяло: и двести грамм не помогло. А с той стороны стук все сильней: Командор уже в дверь ломится, рычит по-звериному. Ну, думаю, я-то самый дальний от двери, так что он сначала дядей Вовой да Черепом займется. Пока он их потрошить будет, я успею смыться. Очень уж хочется досмотреть, чем все кончится! И вот дядя Вова, человек материалистический, за свою жизнь не одну сотню жмуров распотрошивший, говорит Командору: «Входи, гад!» и открывает дверь, а из-за двери… жмур вываливается… только не Черепов, а мой – с перерезанной глоткой: голый, белый, морда в крови запекшейся. Вывалился и тут же вцепился дяде Вове в горло: хрипит, вот-вот зубами кусать начнет! Мне вдруг весело стало: сижу под столом, давлюсь от смеха, а Череп уже – как белье постельное после подсинивания: губы серые, руки синие; лежит на полу без признаков жизни. «Череп, – кричу я ему, – это не твой Командор! Твой внизу остался, не умирай!» А дядя Вова ничего не скажешь – человек науки! Раз в соответствии с законами природы не положено покойнику оттуда сюда заявляться, значит – отставить. Обиделся он за науку да как саданет жмуру меж глаз, тот вниз и покатился – в соответствии с законами природы. Дядя Вова горло свое щупает, улыбается виновато и нашатырь Черепу в нос сует. «Ошибка, – говорит, – вышла, пионеры! Вместо жмура живого товарища привезли, только мертвецки пьяного!» «Да у него же горло перерезано!» – не верю я, а сам хохочу. У меня что-то вроде истерики началось. «Значит, – говорит дядя Вова, – недорезали товарища. Из пивбара привезли вроде уже холодного, а я не проверил сразу, замотался. Ну что, – спрашивает меня, – будем выпускать алкаша из холодной?» – «А чего с ним еще делать? – говорю. – Лишь бы компенсацию не потребовал!» Дядя Вова сам вниз спустился, привел недорезанного, отдал ему его тряпки вонючие да еще сто грамм налил. Недорезанный враз ожил. «У вас, – говорит, – хочу остаться. Санитаром буду!» – «Зачем?» – спрашиваю. «Как зачем?! – удивляется. – Лучше я буду тут шилом лечиться, чем там чернилами травиться!» Выпили со жмуром недорезанным по стопке. Дядя Вова ему горло заклеил и отпустил со словами: «Больше мне не попадайся – выпотрошу!» Хотел я сказать мужику, что едва не перерезал ему сухожилия. Но зачем мужику это знать? Еще расстроится. В общем, надо бы Идти вниз, продолжать доблестный труд, да Череп застыл у двери, с места сдвинуться не может. «Я, – говорит, – туда больше не пойду. Вышло из меня что-то важное, медицинское». Точно, смотрю, вышло: штаны у Черепа мокрые… В покойницкую я уже один вернулся, причем как к себе домой, ничего не страшно. Правда, тот жмур, который охал, опять скрючился. А Череп из медицины ушел. Совсем. И правильно сделал: слабые нервы, значит, больше анестезии требуется. А раз так и года бы не продержался – снился б! Такое было у меня посвящение в Хароны. Помнишь, фильм был «Я родом из детства»? Вот! А я родом из морга: рядом с покойниками и есть, и спать могу, потому что нет в них ничего страшного. Все они – человеческий материал без признаков жизни, а потому абсолютно безвредный… Ну что, интересная байка? Отработал я водочку? – ухмыльнулся покрасневший от выпитого Платон и захлопал рыбьими глазами.

– Пока что не отработал, – сказал Глеб. – Ты хотел рассказать мне о моем брате что-то очень важное.

Харон вопросительно посмотрел на Глеба и прищурился, словно прикидывая, стоит ли посвящать клиента во все тонкости дела, когда плата уже получена.

– В общем-то ничего особенного, – начал он лениво, – но есть один момент.

– Какой момент?

– Да с одежкой. Я ведь почему случай запомнил…

– Ну, почему? – насторожился Глеб.

– А вот почему! – лодочник хитро прищурился. – Поначалу на брате твоем был один костюмчик, а потом другой. Прикинь: был синий, стал коричневый. Интересно, да? Но это бывает, бывает… – Харон усмехнулся в стакан, который держал у рта, высматривая в нем остатки водки.

– Откуда появился?

– Этого не знаю.

– А сумка с папкой была при нем?

– Насчет сумки… Нет, сумки не было, – ответил Платон, пьяно улыбаясь Глебу и едва держась на ногах. – Может, Ошот знает? – Платон ухмыльнулся. – Он у нас специалист, виртуоз-балалаечник. Да, ботинки были у твоего братана первый класс… Ну все, пора к жмурам.

Хватаясь за края столов и расталкивая обитателей заведения, лодочник направился к дверям. Глеб догнал Харона и схватил его за плечо.

– Скажи, а куда делся тот синий костюм, в котором его привезли?