Холодная война
Шрифт:
Внезапно ее взору предстало такое, что было невозможно принять за галлюцинацию, отнести на счет действия холода или искажения поля зрения стеклом очков; она не могла найти никакого разумного объяснения, не хотела верить, что начинает сходить с ума.
Прямо из воздуха возникло существо — существо на двух ногах, как человек, но человеком оно явно не было, в момент появления с его тела сбегали дуги электрических разрядов, затем они исчезли, и он стал видим целиком. В свете догоравшего трактора она разглядела его очень отчетливо.
Существо было выше крупного
В первое мгновение Лигачева подумала, не изобретенный ли это американцами робот-убийца, которого они отправили в эти дикие места для испытания.
Однако в движениях этой твари не было ничего механического: тело отличалось пропорциями, свойственными живым существам.
Она стала всматриваться пристальнее и поняла, что перед ней действительно не машина: металлическая маска была именно маской. На талии существа был пояс, на плечах — что-то напоминавшее эластичные доспехи, на которых крепилось снаряжение, руки скрывали черные краги.
Все остальные части тела были почти голыми, защищенными чем-то вроде сетки. Кожа незнакомого существа отливала нездоровым желтым цветом, она немного лоснилась в свете пожара, — ячея сетки была достаточно крупной, и Лигачева не сомневалась, что она видит именно голую кожу. Это ее удивило: обнаженное тело способно выдержать обжигающий мороз полярной ночи?
Она была уверена, что это существо и оставило те следы на снегу; ноги были ей видны не очень отчетливо, но она поняла, что тварь обута не в сапоги, а в сандалии с кривыми черными когтями на носках. Этим объяснялись царапины впереди каждого следа — но как можно стоять на скованном морозом снегу почти босыми ногами? Что согревает это существо, почему его не убивает холод?
Не убивает, и все, ей оставалось лишь принять это как факт.
Тварь постояла над Баранкиным, затем внезапно наклонилась. Одна рука схватила паренька за голову — она целиком уместилась в громадной ладони.
Другую руку существо отвело назад. Из черного манжета на запястье выскользнули два зазубренных клинка и с громким щелчком зафиксировались на месте. Они далеко выступали за сжатый кулак, зловеще поблескивая красными отсветами охваченного огнем трактора.
До этого момента Лигачева не переставала надеяться, что Баранкин жив и не ранен; теперь она молила Бога, чтобы он был уже мертв, чтобы не почувствовал того, что должно произойти.
Тварь подняла его голову, и парнишка закричал: «Нет, нет!» — разбив надежду Лигачевой. Затем взметнулась рука, и двойное лезвие распороло спину Баранкина, крик солдата превратился в бессловесный вопль мучительной боли.
Но вопль был коротким; секунду спустя неведомое существо подняло голову Баранкина вместе с болтавшимся на ней позвоночником, а безголовое тело мальчишки осталось лежать на снегу.
Вокруг него стала расплываться лужа крови.
Лигачева провалилась в темноту. Сильные руки откопали ее, наполовину замерзшую, из-под снега — человеческие руки, руки друзей.
Оленеводы,
Они не увидели никаких желтокожих существ. Не было ничего, что могло бы как-то объяснить эту массовую резню.
Однако оленеводы заметили следы, оставленные Лигачевой на вершине снежного наноса, поняли, что кто-то упал и скатился по откосу, нашли ее и откопали.
Она была слишком плоха, чтобы говорить, не могла рассказать о случившемся, и оленеводы просто отвезли лейтенанта на насосную станцию, в ее сознании происшествие запечатлелось одним мимолетным мгновением, в которое она то теряла способность мыслить, то приходила в себя.
Она видела знакомые переходы, по которым ее торопливо несли в лазарет. В памяти запечатлелось лицо Галичева, красное от злобы и страха, когда он склонился над ее койкой и уговаривал прийти в себя.
Затем она пришла в сознание на другой койке, увидела другой потолок, более чистый, гораздо лучше освещенный, но не могла вспомнить само путешествие с одной койки на другую и, только поговорив с доктором, поняла, что оказалась в Москве, что ее доставка в больницу обернулась фантастическими расходами на специальный рейс самолета дальней «скорой помощи».
Резня на открытом всем ветрам сибирском льду казалась ей жутким сном, но она не могла отогнать от себя мысли об этом сне; зазубренный двойной клинок, вгрызающийся в спину Баранкина, треск разрезаемых этим ужасным клинком ребер парнишки, тварь, высоко поднявшая свой трофей, поблескивающий в свете пожара, не хотели оставлять ее память.
Когда Лигачевой принесли наконец чистую форменную одежду и направили к генералу Пономаренко, образ Михаила Баранкина ни на минуту не покидал ее, словно какое-то страшное видение, пока она отвечала на вопросы генерала.
Во время допроса она стояла по стойке «смирно», однако, учитывая состояние здоровья, ей было позволено держаться за перила. Она полагала, что понимает, почему ей не разрешили отвечать сидя. Когда она закончила описание ночного кошмара, свидетельницей которого оказалась, лежа под снежным саваном, лейтенант не остановилась на этом и добавила:
— Был уничтожен целый армейский дозор. Кто-то должен за это ответить. Я знаю, обстоятельства моего производства в звание лейтенанта и перевод на полярную заставу позволяют без особого труда возложить всю ответственность на меня, и я принимаю ее. Не стоит со мной церемониться.
Пономаренко улыбнулся без тени лукавства и откинулся на спинку кресла. Он сунул в рот дорогую импортную сигару и сделал глубокую затяжку, затем тщательно стряхнул пепел в красивую пепельницу и только после этого снова взглянул на Лигачеву.