Холодная война
Шрифт:
И в это время с плеч Старостина слетела голова.
Лигачева замерла от страха, тупо уставившись на обезглавленного подчиненного.
Секунду назад рядовой Антон Михайлович Старостин бегом поднимался рядом с ней по склону снежного наноса. Его взгляд горел возбуждением первого сражения, но в следующее мгновение вспыхнуло голубовато-белое пламя, и голова Старостина исчезла, просто исчезла. Вспышка пронзила мягкие ткани и кости, словно их не было вовсе. Безголовое тело Старостина сделало один шаг и рухнуло в снег, окрасившийся брызгами крови. Но никакого
— Где они? — крикнул Должиков.
— Стреляйте, если кого-то видите! — откликнулась Лигачева.
Снова вспыхнул белый свет, и Должикова не стало: его грудь взорвалась, одна рука исчезла, голова отлетела назад, повиснув под жутким углом, не оставлявшим сомнения, что сломана шея.
— Нам не устоять перед этим! — крикнул кто-то. Лигачева не видела, кто кричал, и не узнала голос в вое ветра и разноголосице воплей охваченного паникой дозора. Она повернулась и увидела солдата, мчавшегося к их транспортному средству.
— Мы должны убраться...
Вспышка возникла снова, но на этот раз удар не был направлен ни в одного из солдат — разряд угодил в двигатель, трактор взорвался, и его охватило пламя.
Лигачева поняла, что ей суждено умереть, что они погибнут все, но так и не знала, почему и кто в этом повинен.
А она желала бы знать, но еще больше ей хотелось прихватить кого-нибудь из них с собой. Она схватила АК-74 Должикова и сняла затвор с предохранителя — он умер, не успев сделать это сам.
Лигачева не видела врага, не могла разглядеть и своих людей, но понимала, что теперь это не имело никакого значения. Перед лицом невидимого врага в сибирской полярной ночи толку от ее людей не больше, чем от мертвых; она открыла огонь, поливая свинцом темноту, целясь в том направлении, откуда появилось голубовато-белое пламя.
Вспышка этого света взметнулась вновь как раз в тот момент, когда она поскользнулась и стала падать. Белый огонь и палящий жар обожгли ей плечо, автомат полетел в одну сторону, она — в другую.
Почва вырвалась из-под ног, и она покатилась вниз по склону снежного наноса; окружающее бешено завертелось перед глазами — снежная метель смешалась с холодом, темнотой и светом, горячими оранжевыми вспышками автоматных очередей и холодным белым выстрелом оружия врага. Наконец она больно ударилась об отполированный ветром лед, воздух с шумом вырвался из ее легких. Ее тут же с головой засыпал сорвавшийся следом за ней снег, он полностью залепил одно стекло защитных очков, через второе она почти ничего не видела.
Лигачева была ошеломлена, оглушена ударом о лед, болью раны в плече, жестоким холодом, проникавшим за ворот толстой шинели где-то возле затылка и устремлявшимся вниз по спине. Какое-то время она лежала, не в состоянии ни мыслить, ни двигаться, но слышала, что шум неистового сражения вокруг нее стихает. Наконец единственным звуком осталось завывание ветра, сквозь залепленные снегом очки больше не проникали отсветы вспышек выстрелов, но краем глаза она видела трактор — он догорал, словно костер на ветру,
В поле ее зрения был только один солдат, лежавший ничком на льду неподалеку от прицепного вагончика, — она не могла понять, жив он или погиб. Не притворяется ли мертвым, чтобы обмануть врага? Возможно.
Большинство людей погибли, она знает. Но все ли? Смог ли кто-то найти укрытие? Может быть, кто-нибудь затаился и ждет, надеясь на чудо?
Никакого чуда быть не может, нечего ждать в двадцати километрах от укрытия в самой середине зимы, под прицелом врага, которого они не видят. Если враг не уничтожит их, они замерзнут.
Она поняла, что ей все еще трудно дышать: наполнять легкие воздухом было трудно, хотя она полностью пришла в себя. Снег забил ноздри и рот. Она лежала придавив телом руку, другая рука, плечевая часть которой была повреждена голубовато-белым разрядом, не двигалась. Лигачева ощущала тяжесть навалившегося на нее снега.
Она услыхала хруст тяжелых шагов по льду на склоне снежного наноса, прямо над собой, и замерла, прекратив попытки выбраться из-под снега.
Враг. Враг был рядом, не далее метра от нее. Явился взглянуть на дело своих рук.
Она перестала даже дышать, молча ждала и разглядывала узкое пространство, видимое сквозь одно не полностью залепленное снегом стекло очков.
Солдат все еще лежал, и она попыталась узнать — его — не Баранкин ли это Михаил Александрович? Да, это Михаил, скорее всего именно он, — новобранец, прибывший в часть всего четыре дня назад, самый молодой на заставе. Не начало ли его трясти от звука приближающихся шагов? Или ей показалось? Жив ли он, в конце концов? По внешним признакам определить было невозможно, крови рядом на снегу не было.
Шаги протопали не дальше метра от ее головы. Заметил ли ее убийца?
Нет, он прошел мимо, и она стала пристально вглядываться по направлению удалявшихся шагов, страстно желая разглядеть своего врага.
Она не увидела его. Ей показалось, что у нее нарушилось зрение; лежавший Баранкин выглядел каким-то размытым на фоне пламени догоравшего трактора, словно и трактор, и солдат были нарисованы на колеблющемся холсте. Она поморгала, пытаясь привести глаза в порядок, и стала осторожно втягивать носом и ртом воздух, стараясь наполнить легкие совершенно бесшумно.
Перед глазами осталось искаженное, расплывчатое пятно, которое словно сжималось, приближаясь по заснеженной равнине к Баранкину. Она по-прежнему не видела врага, но теперь отчетливо различала следы, появлявшиеся ниоткуда, словно оставляло их именно это удалявшееся мутное пятно ее зрения.
Этого не может быть, говорила она себе. В ее голове вихрем проносились запечатленные в памяти ощущения и картины сражения, полученного ранения, того, как она упала, оказалась под снегом, ощутила холод, пришла наконец в себя. Возможно, она еще не в полном сознании и теперь видит то, чего не бывает.