Холодная гавань
Шрифт:
Стук повторился, ручка двери задергалась. Женевьева поняла, что лучше ответить.
— Кто там? — спросила она. Никто не ответил. Она толкнула Шанталь к ванной: — Ступайте туда и сидите молча.
Шанталь повиновалась. Женевьева спрятала папку в ближайший ящик шкафа и протянула руку к своему платью. Послышался звук вставляемого в замок ключа, дверь распахнулась, и вошел Прим.
Он сел на край столика, положив ногу на ногу и, внимательно глядя на Женевьеву, протянул руку:
— Отдайте ее мне.
— Боже, о чем вы?
— Папку,
— Ладно, — резко прервала его Женевьева, открыла ящик и взяла папку.
Он положил ее рядом с собой.
— Сожалею, что все произошло именно так.
— Тогда вы занимаетесь не своим делом. — Она взяла портсигар и достала "Житан".
— Я не выбирал его, но хочу, чтобы между нами была ясность: я знаю, кто вы.
Она глубоко затянулась, чтобы успокоиться.
— Я не понимаю вас.
— Ваши глаза, Женевьева, — мягко сказал он. — Вы никогда не избавитесь от этого. Тот же цвет, что у нее, но свет в них… совершенно другой. Да и все остальное — как будто то же самое и одновременно совершенно другое.
Женевьева стояла, не в силах вымолвить ни слова, ожидая, когда упадет топор.
— Они научили вас всему, — сказал Прим. — Разве не так? При условии, конечно, что наш друг Дизар будет выполнять роль гида и ментора, но оставили без внимания один важный факт, самый важный. Тот самый, который сразу дал мне понять, что вы не можете быть Анн-Мари Треванс.
Не удержавшись, пойманная с поличным Женевьева выпалила:
— И что же это?
— А то, что она работала на меня, — просто сказал он.
Она села, из последних сил пытаясь в сложившихся ужасных обстоятельствах контролировать себя. Прим раздвинул занавески на окне, и дождь застучал по стеклу невидимыми пальцами, как будто Анн-Мари была снаружи и пыталась войти в комнату. Он продолжал говорить, не оборачиваясь:
— Но есть еще кое-что, о чем вы просто не могли знать: еще до того, как вы появились здесь, мне сообщил о вас один из наших агентов в Лондоне, «крот», проработавший в ИСО достаточно долго.
Это был настоящий удар.
— Я не верю вам!
— Это правда, уверяю вас, но к этому мы вернемся позже. Давайте поговорим о вашей сестре. — Он обернулся. — Когда мы обосновались здесь, то знали, что не привлечем к себе особого внимания, так что я поспешил послать в Лондон своего агента, который больше подходил для этой работы, чем Анн-Мари Треванс. — Он задернул занавески и повернулся. — Анн-Мари была кем угодно, но только не дешевкой.
— И что же дальше?
Он продолжил спокойным голосом:
— Она передавала в ИСО достаточно информации, чтобы всех удовлетворять. Конечно, большая часть ее сообщений была не такой уж важной. Она использовала одного мужчину, который, как мы знали, участвовал в Сопротивлении, и мы его не трогали. Я даже позволил
— А она всегда исполняла то, что вы ей приказывали?
— Ну конечно. У нас, видите ли, была Гортензия, маленькая слабость Анн-Мари. Единственное звено, связывающее ее с вами, это любовь к вашей тетушке.
Женевьева посмотрела ему прямо в глаза.
— Единственная причина, заставлявшая ее все это делать. Неужели вы не понимаете?
Он покачал головой:
— Я не думаю, что вы когда-либо хорошо знали вашу сестру.
Дождь сильнее забарабанил по стеклу. Женевьева сидела молча, не в силах говорить, так велико было напряжение.
— Зная, что вы играете со мной, я счел разумным заняться Дизаром.
— Рене? — прошептала она.
— Да, сообщение, которое сорвало его с места так спешно, послал я. Когда он добрался до места, его уже ждал Райсшлингер со своими людьми.
— Где он сейчас? Что вы с ним сделали?
— Он застрелился, — ответил Прим. — Очень быстро, в голову, прежде чем мы успели его разоружить. Чтобы защитить вас, как мне кажется. Он, должно быть, знал, что долго в руках Райсшлингера не продержится. У каждого человека есть предел терпения, наступающий рано или поздно. Но это не имеет значения. Наш человек в Лондоне дал нам всю необходимую информацию. Наш «крот» в ИСО. Тот самый доктор Баум, которого, я думаю, вы знаете. Единственной проблемой было то, что он уже какое-то время работал на другую сторону, и я это знал. Видите ли, у меня в Лондоне есть более надежный источник информации.
— Вы лжете, — сказала Женевьева.
— Ваша сестра в данный момент находится в камере на Рэглен-Лейн, 101 в Хэмпстеде. Она, как мне сообщили, совершенно помешалась. Вам хоть это известно?
Ответ вырвался у нее инстинктивно — возмущенный и яростный:
— И это вы, свиньи, сделали ее такой! Она была вашим агентом, а патруль СС надругался над ней. Они разрушили ее, эти звери. Вы знали?
— Это неправда, — сказал он, и на его лице появилось что-то вроде сожаления. — Это были ваши люди.
В наступившей тишине Женевьева застыла от ужаса.
— Что вы имеете в виду? — прошептала она. — Что вы пытаетесь внушить мне?
— Бедная моя Женевьева, — сказал Прим. — Думаю, вам лучше выслушать меня.
Его рассказ в основном совпадал с тем, что Баум сообщил Крэйгу Осборну. Теперь Женевьева узнала правду, настоящую правду о ее сестре, о добром докторе, о приюте Роздена и о Мунро.
Когда Прим замолчал, она какое-то время сидела, вцепившись в подлокотники кресла, потом открыла портсигар и достала сигарету. Удивительно, как эта чертова привычка помогает! Она подошла к сводчатому окну, открыла его и выглянула в дождь. Прим подошел к ней. Женевьева обернулась и встретилась с ним взглядом.