Холодная гавань
Шрифт:
— Нет, графиня, пожалуйста! Я сделаю все, что вы скажете!
Гортензия потянулась за сигаретой и холодно улыбнулась Женевьеве.
— Видишь? — сказала она.
Крэйг Осборн был занят в штаб-квартире ОСС большую часть дня. Когда он вышел оттуда, был уже вечер, и до госпиталя в Хэмпстеде он добрался только в семь часов. Охранник не открыл ему ворота, спросив сквозь прутья ограды:
— Что я могу сделать для вас, сэр?
— Майор Осборн. Узнайте, доктор Баум должен ждать меня.
— Мне кажется, он ушел, сэр, но я проверю. — Охранник пошел в свое помещение
— Проклятье! — сказал Крэйг и повернулся, чтобы уйти.
— Вы по срочному делу, сэр? — спросил охранник.
— Вообще-то, да.
— Я думаю, вы найдете его в «Гренадере», сэр. Это паб на Чарльз-стрит. Прямо по дороге. Вы не пройдете мимо. Он там сидит почти каждый вечер.
— Благодарю вас, — сказал ему Крэйг и поспешил прочь.
В этот вечер офицеры собрались на небольшую вечеринку, которую устраивали по случаю приезда Роммеля, и Земке попросил Женевьеву присутствовать на ней, поскольку Гортензия снова собиралась обедать в своей комнате.
— Я обещала быть в полной форме для Роммеля, — сказала она генералу. — Этого вполне достаточно.
Женевьева была готова спуститься вниз к семи часам и только что отпустила Маризу, когда услышала осторожный стук в дверь. Она открыла и увидела Рене Дизара, стоявшего перед ней с подносом в руках.
— Вы просили кофе, ма-амзель, — серьезно сказал он. Женевьева раздумывала лишь мгновение.
— Спасибо, Рене, — сказала она и отступила назад. Когда она закрыла дверь, Рене опустил поднос на стол и быстро повернулся:
— У меня всего одна минута. Мне приказано явиться на очень важную встречу.
— Зачем?
— Возможно, вести из Лондона.
— Вы можете покинуть замок без проблем?
— Не беспокойтесь обо мне. Я знаю, что делать. — Он улыбнулся. — А у вас все в порядке?
— Пока да.
— Я постараюсь зайти к вам завтра, но сейчас мне нужно идти. Спокойной ночи.
Он открыл дверь и вышел. Она вдруг впервые по-настоящему испугалась. Глупости, конечно. Женевьева налила себе немного кофе, подошла к окну и присела, стараясь успокоиться.
Танцы устроили в старой музыкальной комнате. Там, на небольшом возвышении в углу, стоял концертный рояль. Она вспомнила, как играла в последний раз для Крэйга Осборна, и понадеялась в душе, что никто не попросит ее сесть за инструмент здесь.
Анн-Мари была более способной и больше занималась. Она могла бы стать профессиональной пианисткой, но ей хватало ума не проявлять слишком большого усердия. Она всегда считала, что это не ее призвание. Она, наверное, была права, впрочем, как и во всем остальном.
Женевьева изображала аристократку до мозга костей — хороший способ избежать общения с людьми, которых она должна была бы знать. Кто-то открыл дверь на террасу, и в помещение ворвался холод. После полудня прибыл бригадный генерал СС по фамилии Зайльхаймер с женой и двумя дочерьми и армейский полковник с перевязанной рукой. Он держался молодцом, стараясь, видимо, поддержать свою репутацию героя войны перед молодыми
В течение первого часа два молодых офицера следили за граммофоном по очереди, но вскоре поручили это занятие одному из солдат, а сами решили попытать удачи с дочерьми бригадира, каждая из которых выглядела не старше семнадцати лет; обе раскраснелись от того внимания, которое им тут оказывали. Они, конечно, с нетерпением ждали бала и жаждали увидеть великого Эрвина Роммеля. Младшая с раздражающим хихиканьем заявила, что никогда раньше не встречала столько солидных молодых людей в одной комнате, и спросила, что Женевьева думает по поводу того темноволосого полковника СС. Она говорила по-французски, то же пытались делать и все немцы. Эта последняя фраза была сказана несколько громче, чем следовало бы. Макс Прим с рюмкой коньяку в руке держался очень прямо, разговаривая с армейским полковником, но в его голубых глазах мелькала скрытая радость, когда он изредка бросал быстрый взгляд на Женевьеву.
Она смотрела на него, на этого человека, который был, конечно, совсем не таким, каким она его себе представляла. Все немцы были нацистскими зверьми, как Райсшлингер. Она верила в это, потому что ей полагалось верить. Но Прим отличался от всех, кого она знала до сих пор. Когда она смотрела на него, то понимала, что такое человек, "рожденный солдатом". И все же она не могла забыть того, что делали люди, подобные ему. Она видела кое-что собственными глазами, но было и другое, более страшное. Лагеря, например. Она вздрогнула. Глупые мысли. Она направлена сюда с определенной целью и должна помнить об этом.
Музыка представляла собой странную смесь немецких, французских и даже американских мелодий. Завтра ничего подобного не будет. Свет будет ярким и сильным, и музыка будет возвышенная, оркестровая. Они будут пить пунш и шампанское из серебряных бочонков де Вуанкуров, а солдаты будут в мундирах и белых перчатках.
Подошел молодой лейтенант и пригласил ее на танец настолько застенчиво, что она одарила его самой яркой улыбкой Анн-Мари и сказала, что польщена. Он был хорошим танцором, возможно, лучшим в этой комнате, и покраснел, когда она сказала ему комплимент.
Пластинку сменили, она стояла в центре комнаты, болтая с лейтенантом, и вдруг услышала голос:
— Теперь моя очередь. — Райсшлингер протиснулся между парнем и Женевьевой, так что молодой лейтенант вынужден был отступить назад.
— Я люблю сама выбирать партнеров, — сказала она.
— Я тоже.
Когда заиграла музыка, Райсшлингер крепко взял ее за руку. Он все время улыбался, наслаждаясь временным превосходством: она была бессильна, пока крутилась пластинка.
— Когда мы встречались в последний раз, — заговорил он, — вы сказали мне, что я не джентльмен. Стало быть, я должен учиться улучшать свои манеры. — Он засмеялся, будто сказал что-то ужасно остроумное, и она вдруг поняла, что он сильно пьян.