Хо

Raptor

— Ага. Значит ты хочешь сказать, что к Насте пристаёт песочный человек по имени Хо?

— У вашей Насти большие проблемы — вот что я хочу сказать. Её уже ничто не спасёт. Рано или поздно оно убьёт её. Вы будете думать, что с ней случился сердечный приступ, кровоизлияние в мозг, или она вдруг бросится за борт, или вскроет себе вены — но это только вы так будете думать. И правильно. Так и думайте. Если хотите, чтобы с вами такое же не случилось.

— Значит это какая-то болезнь?

— В точку. Заболевание, недуг, чума. Единственная болезнь, при которой больной мечтает не о выздоровлении, а о смерти. Смерть — это избавление.

Ольга сжалась в комочек. Её дыхание участилось. Гортань пересохла. Всё её тело бросало то в жар, то

в холод. Евгений говорил непонятные, но чрезвычайно страшные вещи. Страшны они были тем, что она, кажется, понимала их смысл, но ещё не до конца это осознавала сама. Как будто это уже было в ней заложено с рождения, а он сейчас лишь напоминал ей об этом. Он говорил омерзительно красиво, представляясь ей пауком, плетущим свою смертоносно-ажурную паутину. Она трепетала, ощущая стальные канаты тоски, которые всё сильнее и сильнее сжимали артерии тугими питоньими кольцами. Хо, Хо, Хо — огромной ночной бабочкой порхало вокруг них незнакомое и пугающее слово. Кто же оно?!!! Оля потёрла пальцами виски, чувствуя, как напряглись под подушечками раздувшиеся от избыточного кровяного давления горячие подрагивающие вены. Несчастная девушка погружалась в зловонное болото ужаса всё глубже и глубже. И он это понимал, глядя, как она съёживается, теряет свою гордыню и прыть, сдаётся практически без боя. Он чувствовал это, ощущал каждой своей клеточкой, страдая, одержимый чудовищной враждебной силой, но играющий по правилам этой ненавистной проклятой игры. Она слишком быстро проигрывала ему. Это ненужно. Это неинтересно. Единственная зацепка, которую можно использовать против него, чтобы спасти её. Хватит! На сегодня хватит. Нужно заканчивать.

И он, сделав задумчивое лицо бывалого психиатра-профессионала, продолжил:

— Что я могу вам посоветовать в данной ситуации? Не оставляйте её одну ни на минуту. С ней постоянно должен кто-нибудь находиться. Даже, я извиняюсь, в уборную её должен кто-то сопровождать: или ты, или Лида. Но одну её не оставляйте ни при каких обстоятельствах.

— А что с ней может случиться? — с лёгкой хрипотцой, вызванной душащим её страхом, перебила его Ольга.

— Я бы ей не позавидовал, — Евгений поморщился. — Думаю, что она покончит жизнь самоубийством.

Последние слова он произнёс таким саркастическим тоном, словно это было заведомо ложное утверждение. Оля вздрогнула. Это была последняя черта. Она и так узнала слишком много для начала. И он остановился, вернув долгожданную улыбку на своё мертвенно-бледное лицо.

— Но это произойдёт только если вы оставите её одну, — ободряюще заверил он Ольгу. — Будьте с нею рядом, старайтесь отвлечь её от неприятных мыслей, и тогда ничто не будет ей угрожать. Ваша дружба — это лучшее средство борьбы с Хо во всех его проявлениях. Да хватит про Хо. Возможно, что все эти подозрения беспочвенны. Мы лишь наводим тень на плетень. Лучше расскажи мне про себя. Чем занималась всё это время? Как живёшь? Как у мамы дела? Мы ведь столько лет с тобой не виделись.

Резкая перемена тональности его речи, с угрожающе-пугающей на добрую, приветливую, дружескую, немного обескуражила совершенно растерявшуюся Ольгу. Она не сразу смогла переключиться от мрачных раздумий к лёгкой непринуждённой беседе, встав в какой-то мысленный тупик. Но, не смотря на это, такой контраст в переходе с одной темы разговора на другую, неожиданно позволил ей моментально сбросить с себя тяжёлые цепи нарастающего в душе страха, оставив лишь какую-то глупую неопределённость, словно всё сказанное до этого было лишь какой-то несуразной шуткой. Страх исчез, лопнув словно большой мыльный пузырь, расплывшись в воздухе кривыми тающими призраками. А Евгений умиротворённо вздохнул, видя как чёрные когтистые руки, трясясь от бессильной ярости, медленно сползают с её нежной шейки, которую едва не сжали в смертельном захвате, подобно строгому ошейнику, всего лишь минуту назад. Они опускаются ниже, ощупывая изгибы её ключиц, сплывая по волнующей упругой груди, растворяясь,

распадаясь, исчезая. Осыпаются на тонкие колени чёрным бесформенным тленом и исчезают совсем. А девушка даже и не подозревала о существовании этих страшных рук. Она ощущала их, но не видела. И слава богу, что не видела… Нельзя… Нельзя их видеть!

Время потекло дальше, и Ольга, спасённая от лап удушающего страха, уже давно что-то шелестела своим мелодичным певучим голоском, как будто где-то у неё внутри играли на свирелях сказочные пастушки. Говорила она про то, как закончила институт, как искала работу, как продвигалась по жизни через многочисленные удачи и неудачи. Говорила о своей семье. О том, что мама её в полном порядке, что она всё также живёт одна и, слава богу, не болеет и чувствует себя совершенно замечательно, и только по ней очень скучает. Рассказывала о новых и старых друзьях, о каких-то особо запомнившихся происшествиях. Говорила скорее не ему, а самой себе, очевидно, чтобы окончательно отделаться от остатков мрачных мыслей, оставшихся в её голове. Чтобы забыться. Переключиться на положительное. Евгений удивлялся, как у неё получалось так понятно, полно, и, вместе с тем, в предельно сжатой форме, излагать всё это. Кратко, уверенно, без лишних слов, словно чёткий доклад толкового аспиранта на кафедре. Речь струится красиво, понятно, завораживающе. Никаких междометий. Только красивая строгость слов. За несколько минут ей удалось изложить то, что не каждый способен рассказать и за полчаса, а многие не уложатся и за час.

— … Ну вот, вроде бы и всё, — наконец подошла она к несколько неуверенному завершению своего «отчёта», так неожиданно и задумчиво замолчав, отведя взгляд в сторону.

Звенящая тишина вновь заполонила свои владения, но лишь на пару минут. Певучий голосок опять бесцеремонно отбросил её в самые дальние углы комнаты, разлетаясь в воздухе приятными звуковыми ручейками:

— Так я и живу… Ну а ты? Как ты жил всё это время? Чем занимаешься теперь?

Женя ответил не сразу. Несколько молчаливо-тягучих секунд он сидел безответно, лишь слегка улыбаясь, очевидно заворожённый магией её речи, которая так давно не ласкала его слух. Но вот он наконец встрепенулся, придя в себя. Нужно было ответить ей на этот встречный вопрос. Ответить также кратко, лаконично, без лишних, опасно-лишних слов. И он заговорил, стараясь казаться непринуждённым и равнодушным.

— Я окончил университет, получив специальность историка. Но по специальности так и не сумел найти для себя подходящей работы. Поэтому устроился работать менеджером в одной неплохой фирме, занимающейся продажей оргтехники. Зарплата приемлемая и мне одному её вполне хватает, к тому же премиальные, вознаграждения… Одним словом я втянулся в эту непыльную, хотя и чертовски однообразную работу. Она позволила мне отвлечься от всего остального: от проблем, от тоски, от одиночества. На работе я постоянно окружён людьми. Дома же — совершенно один.

— Прости, что перебиваю тебя. Ты говоришь, что дома ты совершенно один. Почему? Ты ведь жил с родителями? — заметила Ольга, с подозрением на него посмотрев.

— Родители, — Женя вздохнул и этот тяжёлый вздох был насквозь пронизан тоскливой болью, словно вскрылась старая, загноившаяся рана. — Отец погиб три года назад. Ты же знаешь, он у меня был без ума от рыбалки. Отправился в одно весеннее утро вместе со своими друзьями на какое-то озеро, куда они обычно выбирались для подлёдного лова. И не вернулся. Пропал. Ушёл под лёд.

— Боже мой. Как печально. А мама?

— Она прожила ровно год после гибели отца. Потом у неё случился очередной приступ дикой головной боли. Всю ночь я не отходил от неё. На утро ей вроде бы стало полегче. Она попросила меня сходить в магазин, чтобы купить ей кефир. Я отправился выполнять это поручение, спустился вниз, добежал до магазина, купил бутылку кефира, а когда вернулся домой… — он опустил голову. — В общем, потом врачи мне сказали, что у неё случился инсульт. Так я остался один.