Хо

Raptor

— Вход только по предъявлению VIP-карточки, — заговорил второй здоровяк.

— Нет у меня никаких карточек!

— Тогда Вам нечего здесь делать.

Охранники ни в какую не желали его пропускать. Драться с ними было бесполезно. Даже с одним из этих громил справиться не представлялось возможным. Не говоря уже о двух сразу. Но Евгений решил пробиться через них во что бы то ни стало. Он чувствовал, что это был его единственный верный путь.

Попытка прорваться, естественно, завершилась неудачей. Когда он попробовал проскользнуть между охранниками, один из них тут же преградил ему путь, и совершенно бесцеремонно толкнул своим необъятным торсом. Евгений отлетел назад как кегля

от шара в боулинге. Очень больно ударившись об пол, он с ненавистью глядел на неприступную охрану, спешно продумывая варианты новой атаки. Но его горячие мысли прервались, когда между ним и охранниками вдруг возникла Хо. Положив руку на бедро, она покачала головой, и строго произнесла:

— Почему не пропускаете молодого человека?

— Так ведь это, — поправил очки охранник, толкнувший Евгения. — Не положено.

— Ему можно.

— Но ведь согласно инструкции… — замычал второй. — У него ведь нет карточки.

— Ты что, оглох? Я сказала — «ему можно»!

— Мы лишь придерживаемся правил…

Охранники вроде бы начали расступаться, но, в то же время, продолжали настаивать на своём.

— Правила, говорите, — Хо прошла между ними, развернулась, и, как бы лаская, погладила обоих по коротко стриженным головам. — А вы знаете, кто здесь устанавливает правила?

Её руки соскользнули ниже, ногти впились в их толстые щёки, и одним мощным ударом сумеречница столкнула головы охранников друг с другом. Удар был настолько чудовищным, что их крепкие черепа раскололись подобно кокосовым орехам. В разные стороны брызнула красная мякоть. Тела здоровяков одновременно грохнулись на пол, вызывав его лёгкое сотрясение. Никто из танцующих не обратил на это внимание.

— Вот ведь болваны тупые, — Хо перешагнула через трупы, оттирая кровь с ладоней. — Всё. Путь свободен. Топай.

Проходя мимо поднимающегося с пола Евгения, она указала оттопыренным большим пальцем себе через плечо. Перепрыгнув через бесформенные туши охранников, вокруг которых быстро расползалась чёрная лужа, тот кинулся к двери, и без малейших проволочек распахнул её.

Сбившееся сознание заработало лишь когда дверь захлопнулась где-то за его спиной. Впереди вырисовывался длинный, полутёмный коридор, освещаемый красными дежурными лампами. Цветовая палитра в нём распадалась на два основных цвета — красный и чёрный. Её спектр строился на оттенках, плавно переходящих из багровой красноты — в непроглядный мрак сажи газовой, почти скрывающей стены этого сдавливающего сознание коридора от беглого взгляда. Лишь потолок и пол освещались кровавым светом, источаемым продолговатыми матовыми лампами, расположенными вдоль всего пути строгой пунктирной линией.

Евгений шёл ровной походкой по этому мрачному прохладному туннелю, и на его лице играли всё те же два повторяющихся цвета. Оно то краснело, освещаемое рубиновым светом очередной лампы, то вновь погружалось в полумрак, чтобы через секунду опять вспыхнуть, осветиться, словно становясь хищной кровавой маской. Тени безумно играли на этом серьёзном, полном решимости лице. На замерших веках сосредоточенно застывших глаз, на плотно сжатых губах, на слегка впалых щеках, и на высоком лбу. Порой, они словно вытекали из глазниц чёрной слизью, но, в очередной раз застыв на полпути, косо уходили куда-то в сторону, и быстро исчезали, растворяемые светом очередной пунцовой лампы, или же поглощаемые полумраком. Пропадали, и появлялись снова.

А он всё шёл и шёл вперёд. Одержимый, вдохновлённый. Словно и не касался вовсе ногами пола. Туда, куда вела его душа, его любовь. Туда, где с каждым шагом близился конец красного коридора — последнего рубежа, отделяющего его от долгожданной мечты. Где коридор завершался широкими, двустворчатыми

дверями, несущими бессмысленные таблички, гласящие: «Не курить!» и «Посторонним вход строго воспрещён!». Ему было плевать на запрещения. Он знал, что не курит, и не собирается начинать. Знал также и то, что беспомощная табличка, запрещающая ему войти в эти двери, не способна его напугать, и, тем более, остановить. Его уже ничто не могло остановить.

Он шёл туда — к заветным дверям, мерил шаги чётко, безупречно. Слишком не торопясь, но и ни секунды не медля. Тихий стук его шагов, ползущий по коридору всё дальше и дальше, напоминал ход точных часов. Он двигался, разрывая красно-чёрную отталкивающую пустоту, и высокая стройная фигура его, то приподнималась, то опускалась, также размеренно, механически, в такт шагам. Немного расслабленные руки автоматически двигались взад-вперёд по обе стороны от прямого корпуса, словно пытаясь отталкиваться от воздуха, придавая больше быстроты его движению. Шаг за шагом. Рывок за рывком.

И вот он уже подходит. И, вместе с этим, постепенно преображается. Меняет свой облик, плавно, незаметно. Трансформируется. Куда подевалась сутулость? Его осанка — сама безупречность. Про таких говорят «шест проглотил». Походка стала иной — важной, уверенной, грациозной. Это походка льва, обходящего свой прайд, наводящего ужас на обитателей африканских саванн. И где эта непослушная причёска? Волосы ровно уложены, аккуратны, воздушны. Что стало с его одеждой? Куда подевался испорченный, неказистый костюм? Где прежние туфли? Всё это исчезло. Видоизменилось. Превратилось в нечто необычное для нашего безумного века. В то, что до наших дней сохранилось разве что в музеях, или фондах кинокомпаний, занимающихся съёмками исторических картин. Он сам как будто сошёл с экрана, или прибыл прямиком из прошлого.

Теперь это уже не был человек нашего времени. Вместо сутулого, немного расхлябанного интеллигентишки, к дверям подходил гордый аристократ, олицетворяющий дворянское благородие. Чёрный до блеска фрак идеально сидел на его статной, точёной фигуре. На груди чётким треугольником выделялась белоснежная рубашка с высоким накрахмаленным воротником, плотно охватывающим высокую гладкую шею. На ногах зеркально-чистые туфли. На руках, идеально-белые перчатки. Это определённо был человек из высшего сословия. Выхолощенный, до синевы выбритый, благоухающий изысканными французскими ароматами, одетый с иголочки. Истинный джентльмен. Типичный лорд.

И только глаза. Глаза остались прежними. Горящими какой-то наивной, почти детской надеждой. Но, вместе с тем, тоскливыми, отрешёнными, болезненными.

Расстояние таяло. Последние метры, последние лампы, последние мысли… Двери! Он не остановился. Даже не притормозил. Воздушный взмах лёгкой худощавой руки, облачённой в белую перчатку, и последняя преграда, тихонько скрипнув массивными петлями, свободно распахнулась перед ним, не сдерживаемая ни единым замком.

Мелькнули перед глазами, в последней попытке остановить его, наивные предупреждения на мутных табличках, и тут же растворились в блеске, хлынувшем из-за распахнутых дверей. Пара уверенных шагов в этот неожиданный сверкающий мир, и ему всё-таки пришлось на время замереть, ослеплённому открывшейся перед измученным взором богемной пышностью, сочетающейся с богатейшей, насыщенной ошеломляюще-завораживающей яркостью, оглушённому неземной, давно уже не ласкающей осквернённый слух современного человека, живой, лелеющей душу музыкой, как будто музыканты играли на струнах его поющей от счастья души, словно фортепьяно, арфы, скрипки, не просто источали божественные переливы, а незримо летали вокруг него, везде и всюду, донося свой животворящий звук в самые дальние уголки.