Хлеб
Шрифт:
— Деда Нестера влияние. — Я палкой достаю белье из выварки. — Ручейки, тени-сени. Преобразование природы.
— Ладно, залей водой и оставь. Я приду — выполощу. Ой, мне уже двадцать минут.
Снимает рубашку, я беру худенькие ее плечи.
— Во-о, нашел время! — выскальзывает, — Сына понесешь — закутай. Господи, что б мы без бабы Нюры делали! Ты не забыл про именины? Обязательно найди что-нибудь в раймаге.
— Только об этом и думаю! Экзамен — пустяки! — завожусь я.
— Не склочничай. Ты у нас главный, с тебя и спрашиваем.
— Какой
— Помолчал бы, калека. Мы игрушек у тебя просим? А шубу цигейковую клянчим? Спасибо сказал бы, что молча мерзнем. — Она переодевается к школе.
— Ты смеешься, а я возьму и брошу все к едрене-фене. Не больше всех нужно, — говорю, собирая Кольку.
— Ну ладно, поплачься, — шутливо гладит по голове. — Бабка Гамаюниха придет. Насчет пенсии за старшего.
— Час от часу не легче! У тебя совесть есть?
— «Жена мужу — зеркало», — цитирует бабу Нюру, целуя меня. — Не волнуйся. Я все время думать буду.
А пальтишко ее впрямь истрепалось. Да где достанешь цигейку — и на какие шиши?
— Двигайтесь, раскормили тут вас, — уплотняю я ребят, хотя и так непонятно, как Борис, Гошка, я и Сережка-шофер уместились в таком теремке.
У конторы тормозим.
Председательская комната теперь оклеена веселенькими обоями, вместо старого бака — титан, теперь уж портрет Хрущева над столом. Председатель Николай Иванович, наш тридцатитысячник с Магнитки, понуро в трубку:
— РТС… РТС… алло, РТС… Не дозовешься проклятиков. — Кладет трубку, — Опять трубы перехватило, второй день коровы не поены. Попробовали б они у меня в цеху так утеплить — руки б выдергал. Ну, едете?
— Путевку, Николай Иванович, — Сергей.
Подписывает путевку.
— Старший кто, Бакуленко? Значит, получаете два ДТ. Новых! Сразу же подтяните гайки, они на живую нитку. К полночи вернетесь. Воду не забудьте слить.
— Командировочные, — напоминает Гошка.
— Охо-хо, с этими разъездами, — вздыхает председатель, но все же стучит кулаком в переборку. Заглядывает бухгалтер. — Выпиши этой паре по тридцатке.
Остаемся вдвоем. С председателем мы ладим. Конечно, начальства он побаивается, но и с нами, бригадирами, старается отношений не портить. Хочет одного: скорей вырваться отсюда.
— Ну, сдашь? Скорей бы кончал. Хомут тебе готов, а по мне цех скучает.
— Хомут не по моей шее, Николай Иваныч.
— Испытаем… С планом сева не тяни, надо утверждать.
— Как хотите, а в поле «за дедом Мухой» сеять пшеницу больше нельзя, овсюг заел, намечаю под пар.
— Мил человек, как же я проведу столько паров? Ты и Овечий занял травой.
— Овечий считать нечего, там не земля — порох.
— Подведешь ты меня под монастырь,
— «Хозяйство вести — не штанами трясти», как Шевчук говорит.
— Шевчуку теперь говорить можно, а нам — гляди да гляди. Вот ты в промышленности не работал. Там кто скомандовал, с того и спрос. Здесь же ценные указания дают кому только не лень, отвечает всегда колхозник — ремешком. Идиотизм деревенской жизни.
Заглянул в дверь Бакуленко. Я поднялся.
Ребята довезли меня до райкома — единственного двухэтажного здания нашего райцентра.
Борис, ты там гляди — ни на понюх, — строжусь я на всякий случай, — Приедете — стукнете в окно. А может, я у Шевчука буду. Счастливо, мужики.
— Ни пуха ни пера, Григорьевич! — кричит Сережка.
— К черту!
3
Вестибюль райкома. Все как положено: стенд «Догоним Америку по производству молока!», буфет с колбасой и карамелью, в углу у батареи тетки греются, ожидая попутной машины. Объявление: «Вниманию заочников СХИ! Прием экзаменов — в библиотеке парткабинета».
Под дверьми гуртуется-волнуется наш брат заочник: учетчики, бригадиры, народ в валенках, ватных штанах, рослый и сытый, на студентов мало похожий.
— По чему больше гоняет? — спрашиваю знакомого.
— По травополью: в чем вред.
— Вали на Вильямса, — острит кто-то.
— Так ведь — линия, — объясняет первый, — он же не сам. Он простой.
— Казаков тут есть? — подходит к нам девушка. — Вас ищет товарищ Сизов из обкома. Мы в колхоз звонили…
— Где он?
— Наверху, в той комнате, знаете? Да вы сдавайте сперва, я доложу.
— Ну, хлопцы, пускайте без очереди, из обкома ждут.
Верно, Плешко — простой. Отвечаю ему, самому директору института, главе всей областной науки, и робости нет. Симпатичен, располагающе грубоват, кивает на мою скороговорку про то, что…классический плодосменный севооборот, или норфольское четырехполье, состоит из пропашного ярового, клевера и озимого, но порядок полей может меняться в зависимости от того, под озимое или под яровое подсеивается клевер…
— Будет! Зубрил на совесть, видать. Зачетку… Так где работаешь?
— В Рождественке, бригадир.
— Я сам с бригадиров начинал. Хорошее было время… Ну, похвались, Казаков Виктор Григорьевич, какую структуру посевных площадей будешь иметь весной?
Мне охота поделиться с ним — ведь ученый, а не погоняла-уполномоченный, поймет.
— Правду говорить?
— Ну, бреши, если привык, — усмехается.
— Да нет… Понимаете, мы в бригаде из севооборотов выбились, никакого вообще. Зарядили пшеницу по пшенице и — завшивели.