Хлеб
Шрифт:
— А лома где? — неохотно поднялся Ефим.
— Гамаюнов даст.
— Что делать-то? — спрашиваю Ефима.
— Дело тонкое: бери больше, кидай дальше, — острит тот.
— Не ставьте нас в смешное положение, — готов на мировую Вадим, — Откроем вам и силос, и солому, но давайте решим этот чертов оргвопрос. Будет целинная бригада или нет?
— Коровы ревут, пойми, — говорит парторг. — И что это вы — или гостям хозяева надоели?
— Мы не гости, — отрезал Вадим. — Нам нужно конкретное поле работы.
— Полей хватит, давай без дележа, —
5
«Что Москва? Ерунда! Кулунда — вот это да!»
Это на вагончике нашего полевого стана. Конечно же афоризм Вадима. Он учетчик нашей бригады и комсорг одновременно. Линия Шевчука победила: бригада составлена из коренных степняков и «целинщиков».
День вешний, лучистый, над ковылем марево, и Рождественка, лежащая неподалеку, у речки, едва видна нам — парит земля, очертания размыты. Стан, где стол и дом теперь наш, — как всякий стан: два вагона жилых, да кухня, да умывальник с чередой сосков, да пес Кучум, да Доска почета с мачтой, да старые бороны, колеса, диски в прошлогодней полыни. Сегодня настроение приподнятое, палубы наши надраены, народ выбрит, перед вагончиком даже подметают. «Кулунда — вот это да!»
Гошка, обладатель новенького ДТ, поставил трактор в ряд со всеми, вытер подтеки и шествует к кухне.
Кашеварит нам та самая тетя Даша, что убирала контору. Гошка следит за ней, спрашивает:
— Теть Даш, а зачем ты молоко в щи льешь?
— Забелить надо.
— Не стенка же… Ты б заправила томатиком.
— Это кто тебе тут томатику напас! — взрывается тетка. — Еще коклет тебе на блюдечке, — ерничает. — Не Москва, и так жив будешь.
— Жив будешь, а жениться не захочешь… Безразличные вы к себе.
— Какие есть! В войну тут тебя не было! В радиаторе сварил бы пшеницы — и доволен был. А полегче стало — покорители приехали. Командуют тут, что в щи класть, что в бригаде делать.
Вздыхает Гошка: неладно что-то…
Борису — видно за рост его — дали С-80, трактор мощный, но уже хлебнувший горячего до слез. Весь в масле, злой, Борис возится у корыта с соляркой, пытаясь оживить своего «катюгу», Сережка Нинкин помогает ему.
— Борис, кончай, помойся, торжественная линейка, говорили ж, — уговаривает Вадим.
— Дай ту хреновину, — Борис требует у Нинкина ключ. Тот дает.
— Я кажу — хреновину! — грозно поправляет Борис и Вадиму: — Меня та линейка знаешь до якого миста? Людям — трактора, а нам гроб с музыкой.
— Ну, час не решит.
В кошевке — плетеной бричке — подъезжает Шевчук, здороваемся с бригадиром. Вадим идет навстречу.
— Ну, звонил я в райком. Сам обещал приехать. Сказал, без него не начинать.
— Что, Еремеев? Ну, говорил же я вам, Нестер Иваныч, — дело стоящее, — обрадовался Вадим. — Надо сразу приподнять ребят. Глядишь, и колхозу будет больше внимания. — Он сел на краешек брички.
— Куда
— Агитпроп — великая сила, и запчасти достает, — сказал Вадим.
— Как, Ефим, уродит сей год? — не слушая его, спросил председатель моего начальника.
— То — как небесная канцелярия. Как два дождя в маю, так агронома… — ответил он присказкой, и ребята заржали.
На дороге показался «газик».
— Райкомовский, — встревожился Шевчук. — Ну, начинайте, что у вас придумано, а то за простой техники еще по шеям надают.
Секретарь райкома Еремеев (полувоенный китель, сапоги, фуражка, — тогдашняя униформа районного работника) поздоровался со всеми за руку, сказал Шевчуку со значением:
— Сушит-то как, Нестер! Торопит весна, в Ключах уже овес сеют.
— Те весной всегда герои, а осенью с сумой ходят, — ответил Шевчук.
Вадим начал докладывать Еремееву:
— Комсомольцы решили торжественно принять клятву… — Но секретарь не слушал, глядел на удалой наш транспарант.
— Это зачем? Разве такими вещами шутят? Столица все же. Нет, снять, снять сейчас же.
Вадим глянул на меня — видал, мол, типа? — и отправился снимать. У него в запасе был другой лозунг, мы с ним развернули его перед вагоном:
«Вовремя сей на площади всей!»
— Ну, это еще куда ни шло. Хоть ясно, к чему зовет, — сказал Еремеев.
— Бригада, к принятию целинной клятвы стройся! — звонко крикнул Вадим.
Ребята кое-как построились. Ефим взглядом спросил бригадира, становиться ли, тот пожал плечами. Но по лицу Еремеева понял, что надо, и сам, бывшая пехота, стал в шеренгу — пятки вместе, носки врозь. К нему подошел кудлатый Кучум. Не было Бакуленко и Нинкина.
— Беги за хохлом, живо! — шепнул мне Вадим.
Я притащил Бориса с напарником. Наш детина встал на левом фланге — нелепый в этой церемонии, руки по локоть в масле.
— На флаг — смирно!
Вадим поднял флаг на мачте.
— Слушай клятву! «Я, рядовой целинной армии, перед лицом открытой мною земли, перед всем народом торжественно клянусь быть верным целине, отдать ей все силы и никогда не покидать ее, как бы трудно ни было! Клянусь!»
Вадим с обнаженной головой опустился на одно колено и поцеловал аккуратно вырезанный ком дернины. Передал его Гошке. Тот повторил ритуал.
Думайте что хотите, но на меня это подействовало, мурашки побежали по спине от волнения. Степь, ветер, солнце слепит, от комка пахнет полынью.
— Клянусь!
Ефим выдирает на загривке Кучума старые репьи, пес рыком предупреждает, что цапнет.
— Клянусь!
Тетя Даша, сложив руки под фартуком, смотрит, будто на спектакль.
Еремеев светлеет лицом, ему нравится. Шевчук невозмутим.
Земля идет, идет по ряду.
— Та не буду я! Я робыть приехав, а не в ляльки гуляться! Шо цилувать йи, колы пахать нема чим! — Голос нашего хохла снял всю торжественность момента.