Хлеб
Шрифт:
— Вот здесь ты любознательный.
…Мы на Ленинских горах. Старые липы в инее, мурашами по склону — лыжники. Катается она здорово. «Догоняй» — и полетела с потрясающей горы, что правее большого трамплина. Снег, чистота, внизу подкова реки, за нею — арена Лужников, а там — вся Москва. Решаю — пан или пропал. И следом за мальчишками-ремесленниками лечу вниз в скользских башмаках — еще и прыгаю со снежного бугорка, точно с трамплина. «Силен! Железно!» — ободряет она, и тут я, поскользнувшись, падаю
…Сидим в маленьком зальце «Современника», смотрим «Голого короля». Кваша дает указание министру нежных чувств пойти поглядеть, есть ли что на короле: «Понимаешь — на-до! Для дела надо!»
— Как пропускают? — поражаюсь сквозь смех я.
— Тише, слушай.
— Тут будто другое время.
— Время всюду одно. Это ты где-то плетешься.
…Встречаемся у Пушкина. Замечаю — прихорошилась, сделала что-то, отчего глаза огромные. У пьедестала живые цветы.
— Слушай, кто их приносит?
— Москва, кто же еще!
— Как, сама?
— Нет, по директиве. Я ж говорю: ты мастодонт. — Берет под руку, — Ну, куда пойдем?
— Знаешь, мне обязательно надо в пивной бар. Дружок просил пива за него выпить.
— Опоздал. Здесь теперь молочное кафе. Пошли лучше в ВТО. Может, попадем.
В ресторане ВТО с ней здороваются. Какие-то бородатые субъекты оглядывают меня.
— Плюнь на них. Знаешь, заказывай зубрик. И «Тетру».
Нам подали.
— Ну вот, а теперь давай сидеть спокойно и красиво. Скажи, я выдержала б там, в Кулунде?
— Одна — нет.
— А с тобой?
…Под вечер в Коломенском, у храма Вознесения. Небо серое, низкое, от этого будто тепло. Церковь рвется в облака единственным куполом, и странно — галки не боятся, обсели крест.
— Ну, что это, говори?
— Храм Вознесения, в честь рождения Ивана Грозного, — назубок отвечаю я.
— Не-а. Это ракета. Штурм неба! Гляди — ду-ду-ду-ду, — изображает грохот запуска.
— А как же Грозный?
— А кто знал, что из него выйдет? Ты вот про себя — и то не знаешь.
Катим с ней из-под медных коломенских пушек к Москве-реке ком снега. Лепится хорошо, огромный. Щека к щеке, как голова кружится. Она зазевалась — и вместе с комом укатилась на лед ее варежка. Лезу доставать — ноги намочил.
— Набрал в башмаки. Под наледью — вода.
— Поехали, быстро, обсушишься.
— Куда?
— Ну хоть ко мне. Посмотришь, как живу.
…Квартира в старом московском доме. Громадный коридор, где шкафы и рундуки не передвигаются десятилетиями. Указывает мне свою дверь и громко:
— Это я, Сарра Львовна, добрый вечер. Мне никто не звонил?
— Добрый вечер, Ирочка. Женя звонила. Я вашу «Вечерку» взяла, принесу, — откуда-то хриплый старушечий глас.
Впускает меня, быстро подхватывает
— Ну, вот моя обитель. Снимай носки, сполосну. Туфли — на батарею.
Как в детстве на чердаке — таинственно и хорошо. Диван, у него столик со свечой, тряпичные Адам и Ева с копнами волос и фиговыми листками, на стене лист работы Глазунова и фото Хемингуэя. Все мне дружественно.
Она переобулась в пестрые вязаные журабки, набросила безрукавку:
— Ты как хочешь, а я согреюсь, а то лихорадка выскочит.
Игрушечный графин и крохотные, впрямь с наперсток, рюмки — одно ощущение вина. И бутерброды того же смешного калибра. Включила чайник, села неподалеку, подобрав ноги.
— Пока вскипит, буду развлекать тебя, ладно? Знаешь, мы с Женькой — она в угловой комнате росла — считали Сарру Львовну колдуньей и очень боялись. У нее есть талмуд, огромный, в коже, мы знали, что это — черная магия, а ее коты — оборотни…
Вдруг я перестаю ее слышать: сердце в ушах ду-ду-ду… Уткнуться ей в колени, спрятаться на старом чердаке… Так вот как оно бывает!
— …И вдруг — она! Волосы торчком, глаза мечут молнии: «Мерзкие девчонки, что вы делаете с животным! Маркизик, чем они тебя намазали! Его теперь будет тошнить!..»
Милый воробыш, чего ж ты не явился лет пять назад? Ду-ду-ду…
Пробую пальцем чайник — боль настоящая. Еще разок — пытка, и не игрушечная. Неожиданно для себя я кладу всю ладонь на огненный никель. Потемнело в глазах, но я держу, держу!
— Холодный? Опять, значит, перегорел.
Теперь слышу ее ясно. Почти совсем отлегло. Ладонь и в кармане мучительно саднит.
— Нет, греется… Ира, не сердись, я пойду. К Диме сегодня надо.
— Так носки еще мокрые…
— Высохнут.
— Ну, смотри. Я провожу.
Тут тугая струя пара из носика выдала меня. Пораженная, она молча выключила чайник.
Проводила меня до темного сквера.
— Позвонишь завтра?
Я мотнул головой.
— Чего ты боишься, Иосиф прекрасный? — ласково рассмеялась она, — Ничего мне от тебя не нужно.
— Того и боюсь. Я тебя никогда не забуду.
— Когда уезжаешь?
— Восьмого. Девяносто восьмым.
— Любишь жену?
— Ее просто не заставишь поверить.
— А жалко тебя отпускать… Фиг его знает почему. Вымирающий ты вид, мастодонт несчастный. А может, выживешь? Дайка хоть чмокну тебя.
Мы поцеловались. Она опустила мне голову на плечо и вдруг расплакалась. Я стал утешать ее, целовать соленые от слез глаза, говорить что-то, но она оттолкнула меня, побежала.
А на вокзале я ее ждал. Если б пришла — не знаю, как сложилась бы моя жизнь. Но она не пришла. И до конца дней я буду благодарен чистому ее сердцу.