Хищное утро
Шрифт:
Легко было понять, почему Маркелава не понравились эти вопросы, — потому что по ответам на них можно было пересажать решительно всех. Не найти такого колдуна, кто никогда не говорил бы о том, что материк — это наша земля, а мохнатые — падшие дети отступников; не найти и тех, кто считал бы установленный ныне порядок «справедливым», или верил бы хоть в какую-нибудь справедливость в целом. Гениальные идеи об автономной земле на материке звучали за ужином дежурной шуткой, несбыточной мечтой, и все об этом знали, — так же, как знали о том, что такой земли, конечно, никогда
Будучи предметно запротоколированными, эти ответы были трескучей сухой листвой, прикрывшей торфяник. Достаточно крохотной случайной искры, чтобы в дыму пожара зажглись глаза Бездны.
Двоедушники мало знали о нас: это было ясно и по этим вопросам, и по тем, что задавала мне Става. Мы жили в одном городе, ходили по одним улицам, покупали хлеб в одной лавке, и вместе с тем мы были для них странными иноземцами, практикующими чудные обряды и соблюдающими бессмысленные ритуалы. То, что мы помнили и несли в своей крови, они — давно забыли.
В списке были, конечно, и другие вопросы: про Крысиного Короля, про запретную магию, про место встреч, про порядок проведения испытаний артефактов и количество жертв, про финансовые потоки, про источник материалов и снова про Крысиного Короля.
Ни один колдун не стал бы работать на Крысиного Короля, — это скажет любой, но в документах этого не было.
— Что мы можем сделать? — тяжело спросила Лира.
Я подняла на неё взгляд. Она так и не села: стояла в центре ковра, в перекрещении кругов рождённого бра света, сжимала кулаки и имела страшное, полное решимости лицо.
Мне всегда тяжело с ней такой, а вот адвокату было, похоже, не привыкать, потому что он спросил невозмутимо:
— Для чего, мастер Лира?
— Для Родена.
— Всё зависит теперь от результатов голосования, мастер Лира, — мягко сказал юрист, глядя на неё немигающим взглядом. — Если Конклав согласует экстрадицию, ни один знаток Кодекса не сможет помочь Родену Маркелава.
Лира медленно кивнула, а затем требовательно протянула руку:
— Мне нужны будет зеркала.
Что собиралась делать Лира, я не знала в точности, — но, вероятно, разговаривать, и разговаривать, и разговаривать; убеждать, давить, просить и торговаться с десятками людей, которые могли что-то знать, могли кого-то знать, могли иметь влияние. Для Лиры любой вопрос решался через людей; как паучиха, она годами сплетала вокруг себя кокон бессмысленных знакомств, чтобы однажды иметь возможность потянуть за нужную ниточку.
Иногда мне казалось, что Меридит была бы рада назвать Лиру своей внучатой племянницей. Она говорила, конечно, будто распущенная Маркелава имеет на меня дурное влияние, и вместо с тем вот это лирино умение легко нашло бы в сердце Меридит отклик.
Я попросила к документам папку, спрятала бумаги от посторонних взглядов, попрощалась. Села за руль с твёрдым намерением ехать домой, — но повела автомобиль совсем в другую сторону.
Если и был в Огице человек, понимающий что-то в подоплёке странных вопросов и готовый мне о ней
Когда-то именно Харита учила меня стрелять. Не сказать, чтобы я была хорошей ученицей и впитала в себя всю её науку: сложно относиться серьёзно к какому-то огнестрельному оружию, когда в твоей власти гигантские монстры, слепленные из металла и камня. Сама Харита в реальной драке тоже наверняка предпочла бы посох и свои коронные площадные заклинания, а пистолет был для неё скорее чем-то вроде спорта.
Возьми в руку утюг, — ласково говорила мне Харита лет шесть назад, — направь его в стену и стой так пятнадцать минут. Если понравится, значит, ты рождена для пулевой стрельбы!..
У здания тира тихо перешёптывались ёлки, а внутри был гулкий, пропахший маслами сумрак, в котором шаги отдавались металлическим эхом. У смотрового окна над длинными галереями шумела группа мускулистых двоедушников с нашивками пожарной охраны, а в рекреации перед учебными зонами пожилой тренер принимал у подростков сборку винтовки на скорость.
Харита за бронированным стеклом работала задание на контроль угла: огромная, как гора, она перекатывалась по залу невесомым пёрышком; под взмокшей тканью ходили бугристые мышцы. Это упражнение засчитывалось комстоком, без ограничения на количество выстрелов, но Харита била по каждой мишени ровно парой.
Когда она вышла, вытирая лицо полотенцем, я читала вывешенный на стену плакат со схемами разных типов мишеней. Харита тяжело хлопнула меня по плечу, порывисто обняла и только затем спросила:
— Пострелять?
Я покачала головой:
— Поговорить.
Говорили там же, в углу рекреации, вполголоса. Она уже знала, конечно, и про Родена, и про плохие вопросы, но не смогла сказать ничего нового; а вот убийство на нашем заднем дворе было ей, видимо, не слишком интересно.
— Почему его забрали волки? Это колдовское дело.
— Крысиные деньги, — безразлично пожала плечами Харита. — Волки всегда забирают себе такое.
У Хариты было две ипостаси: официальной законницы и мускулистой скалы, и сейчас она явно не определилась с ролью.
— Меня беспокоит, — аккуратно сказала я, — что двоедушники не очень знакомы с особенностями нашей… культуры. Става спрашивала, что такое хищное утро и чем северные Рода отличаются от южных.
Харита вздрогнула:
— Она тебя допрашивала?
— Мы общались без протокола. Она приезжала по поводу заказа.
— Вот сучка. Что ты ей сказала?
— Ничего, что она не могла бы прочесть в газете, — тут я, по правде, немного кривила душой: без моих ответов Ставе пришлось бы сидеть над газетой довольно долго. — Скажи, Харита. Как часто жертвы, явившись родственникам, помогают опознать убийцу?
— Не слишком, — она весомо пожала плечами. — Либо преступник идиот, и там и без слов жертвы всё ясно. Либо у преступника есть голова на плечах, и тогда он позаботился, чтобы жертва ничего не видела.
Это звучало разумно.