Хищное утро
Шрифт:
Я остановилась у кресла, положила ладонь на спинку, — и Ёши, поняв намёк, встал. Собирался сказать что-то, но я покачала головой и взяла его за руку.
Лёгкое прикосновение, и я запрокинула голову. Этот поцелуй получился глубже и интимнее, чем в церкви, и всё таким же церемонно-сухим. Я приоткрыла рот, коснулась чужих губ языком, и его ущипнуло мятой из зубной пасты; Ёши привлёк меня ближе.
Мокро. Влажный звук от взаимодействия ртов казался театрально-громким, будто мы старались специально, чтобы было слышно даже на задних рядах партера. Руки пробежали по моей спине, я уцепилась пальцами за края его халата и постаралась
Какое-то время мы просто смотрели друг на друга. Я — на его глубокие тени под глазами, кривую морщину на лбу, свежий порез от бритвы и узкие, недовольно сжатые губы. Он — не знаю, на что.
Это было по-своему странно: стоять вот так, в тишине, слишком близко, и слушать далёкое, смазанное дверями тиканье часов из коридора. Для часов время продолжалось, а для меня почему-то замерло. Я была каплей крови, неуклонно катящейся по натянутой из прошлого в будущее струне; и вместе с тем бабочкой, сфотографированной за мгновение до столкновения с пламенем.
Мы ведь знаем, что будущее неизбежно, не так ли?
Мои руки скользнули ниже и развязали пояс халата, — он глухо плюхнулся на пол. Я погладила гладкую грудь, обойдя жутковатый шрам: вживую он был даже страшнее, чем на фотографиях. Ещё выяснилось, что Ёши тоже не надел белья, что бреется везде, и что моё присутствие не слишком его взволновало.
Грудная клетка под моей ладонью ходила мерно и неслышно вверх-вниз. Она развязал на мне халат, обвёл пальцами сосок, немного сжал. Я вяло подумала, что можно бы как-нибудь всхлипнуть, но решила, что получится уж слишком натужно и нелепо.
Постельное бельё было холодное, — надо было заранее поставить обогреватель, но мне почему-то не пришло это в голову. Кожа покрылась мурашками, соски напряглись, и Ёши мягко обвёл пальцами левый. Влажно, аккуратно поцеловал шею, погладил спину, направил мою руку в свои волосы, и я выдохнула, пытаясь хоть как-то растормошить собственное тело.
Наверное, Ёши мог бы быть неплохим любовником, — с какой-то другой женщиной, на которую у него бы по крайней мере стояло. Но вместо этой другой была я, с глупой стрижкой и плоской грудью, слишком высокая, слишком угловатая, слишком… просто во всём — слишком. Что-то во мне недоумевало: как вообще мы оказались здесь, Пенелопа, и зачем? — что-то другое вздыхало ревниво, а что-то третье юродствовало: что это за мужчина, что не может соблазнить собственную жену!
Было очень тихо. Ёши лежал совсем близко, но я не слышала ни его дыхания, ни стука сердца, будто рядом со мной под видом живого человека был искусно сделанный голем. Зеркало в его запястье сверкнуло в опасной близости от моей шеи, и я нервно сглотнула, сама удивившись тому, как громко это вышло.
Ёши посмотрел на меня с сомнением. Я расслабила лицо и улыбнулась.
Он скользнул левой рукой между ног, а я прикрыла глаза и попыталась представить приятные вещи. Вот, например, Давлат, мой первый мужчина, любил странные места и секс стоя: ему не составляло труда приподнять меня, вжать в стену и целовать так, чтобы я задыхалась и плавилась в его руках. Мы любили друг друга в реке, на диком пляже, в нашей парадной оранжерее, в университетской аудитории, в туалете ресторана и даже на плохо зашторенном балконе, выходящем на проспект, и это каждый раз было стыдно, а ещё горячо и зажигательно. Если
Представлялось плохо. Ёши не был похож на Давлата решительно ничем, — ни напором в движениях, ни фактурой мышц, ни запахом, и даже ласкающие движения у него все были не по часовой стрелке, а против, и это почему-то ужасно раздражало. Но исправлять его было бы глупо и неловко.
Я попробовала отвлечься и вообразить себе абстрактный сценарий: вот, скажем, прекрасная длинноволосая принцесса в высокой-высокой башне и её рыцарь на белом коне… чем занимается та принцесса? Может быть, она вышивает целыми днями? Но тогда с ней и говорить, верно, не о чем, кроме как о технике выполнения многотонной глади. Вот он спасает её из башни, впивается в карминные уста… но от чего он спасает её и зачем, и что будет с ней теперь делать? И как заберётся, в конце концов, в башню, если башня действительно высока? Может, и не конь у него вовсе, а крылатая горгулья. Будет удачно, если она сможет взлетать без разбега и набирать хорошую вертикальную скорость. Интересно, какая потребуется для этого механика крыла.
О Тьма, вот уж действительно — эротическая фантазия.
Пальцы ощущались чужеродно и бессмысленно, а щедро вылитая Ёши смазка была стылой и липкой, из-за чего казалось, что нежные складочки пытаются соединить холодной сваркой. Выждав какое-то время, — я отмеряла его по мерному тиканью часов, — я изобразила некое подобие возбуждённого стона и деловито потянулась к поясу мужчины.
То ли размер груди имеет значение, то ли обогреватель всё-таки нужно было поставить, но Ёши всё ещё был не то чтобы увлечён. Я провела рукой по члену и получила весьма сдержанную реакцию.
Мы не разговаривали, и это было, пожалуй, к лучшему. Ничего из происходящего нельзя было обсудить так, чтобы не заржать и не заплакать. Что бы я сказала ему, в этой чопорно-выкающей манере? «Господин Ёши, у вас привлекательные гениталии?» Если он будет после этого готов хоть к каким-то свершениям, я сочту его мужчиной феноменальных достоинств.
Или, может, он сам предложит: «Пенелопа, отсосите». Нет, это был бы всё-таки окончательный перебор, уход за какую-то зыбкую границу разумного и возможного.
Наконец, взаимно замучившись, мы перешли к основному действию. Я хотела было просто раскинуть пошире ноги, но Ёши перевернул меня и потянул вверх; смотреть на него в процессе совершенно не хотелось, и я без возражений приняла коленно-локтевую.
Член был не так чтобы особо большой, но помещался плохо. Мышцы не слушались. Ломило спину. Ёши аккуратно удерживал меня за талию, и иногда краешек зеркала задевал кожу.
Было зябко и неудобно. Затекали локти. Матрас проминался с мягким звуком, который ездил мне по ушам и мешал разобрать мелодию свистящего за окном ветра.
Много позже Ёши, помявшись, признается, что представлял себе в тот момент балерин. Почему их — объяснить не смог; но все усилия в его сознании были направлены на то, чтобы видеть перед собой, как настоящие, точёные ножки в пуантах, лёгкие прыжки и грациозные арабески. Видимо, у него действительно была хорошая фантазия, потому что у меня удержать такую концентрацию не получилось. Я глядела, как ходит туда-сюда гладкая ткань простыней, слушала робкий скрип матрасных пружин и оценивала, достаточно ли они громкие, чтобы написать претензию продавцу.