Хирург
Шрифт:
– Давно худеете?
– Года два. Не меньше.
– А сейчас еще больше похудел?
– Не ем же. Мало.
– А на войне? Ранения были?
– Малость самую. В ногу вот – без кости. Живот еще – тоже не сильно, конечно.
– Сколько вам сейчас?
– Пятьдесят пять. Женина пенсия. Сейчас и пить не пью совсем. По праздникам с сыном. Как вот приехал – с получки не пьем. Работаю – это да.
– И вы всегда в этом районе жили?
– Родился тут – где вам корпус строят, дома наши стояли. Бараки такие, двухэтажные. Знаете?
– Ну
– Тут я родился. Рядом. А сейчас вот дом мой, девятиэтажный. Из окна виден. Видите? На седьмом этаже мы с женой. Квартира. Одна комната. Сын на пятом. У него двое. Дед я. Двое у него.
– А у вас один?
– Зачем! Дочь еще. Она у мужа, конечно, не здесь.
– А что-нибудь болит сейчас?
– Нет. Вот с едой только трудно, глотать. Сейчас жить ничего. И моя успокоилась. Раньше, бывало, соседи с ней заведутся, пойдет на кухню. Сейчас на пенсию вышла. Телевизор смотрит, конечно. Сейчас спокойно нам.
– К сыну вниз ходит?
– Это да. А сын говорит, плохо сейчас. Раньше, говорит, квартира общая когда была, веселее. Придешь с работы, к кому зайдешь, выпьешь вместе, поговоришь. Это правда. И телевизор смотришь вместе, в коллективе, конечно. А потом во двор выйдешь вместе. А теперь все сидят у себя, у телевизоров, – и не видишь никого. Летом лучше. Во дворе столы. Домино. А сыну все мало. Пройдет. У него свои растут.
– Николай Михайлович, надо вам операцию делать.
– Понимаю, понимаю, Евгений Львович. А что там у меня? Может, и само пройдет? Погодить?
– Нет. Надо. У вас и не проходит еда поэтому.
– А если запивать?
– Вы запиваете. Вам же хуже становится.
– Стало немного хуже. Но можно жить.
– У вас, Николай Михайлович, доброкачественная опухоль, как жировик, но в пищеводе. Она закрывает ход. Ее надо убрать.
– Жировик. Не рак, значит?
– Не рак. Но оперировать все равно надо. Закроет совсем.
– А не опасно?
– Опасно. Но если будет очень опасно, то мы удалять не будем, а сделаем в желудке дырочку, и придется вам есть через трубочку.
– Какая ж еда!
– Временно. А поправитесь, наберете сил, тогда сделаем все как надо. Надо, Николай Михайлович.
– А кто оперировать будет?
– Я буду.
– Ну ладно. А когда?
– На той неделе. Скажем еще. Пусть только ко мне ваши зайдут до операции.
– А жена, наверное, уж тут, ждет внизу, мы договорились, конечно.
– Вот сейчас пусть и зайдет тогда.
Мишкин остался в кабинете и стал рассматривать какую-то книгу. В дверь постучали.
– Войдите.
Жена полная. Трех надо сложить таких, как Николай Михайлович. Но он-то болен, он истощен. Он-то должен чувствовать полное отсутствие сил. Интересно, а до болезни какой он был. Раза в два, наверное, толще.
Мишкин объясняет жене.
– Да я и сама вижу, плохо. Тает мужик на глазах. Я ему говорила – пойди к врачу, может, рак, а он… Ну сейчас хоть не пьет. Сейчас
– От болезни он точно умрет. У него рак.
– Я ему говорила. А он вот не ходил. А мне говорит – жировик там.
– Он не знает. И вы ему не говорите.
– Нет. Зачем? Не скажу. – Она вытерла глаза тылом кисти. – Не скажу. Сыну скажу.
– Сыну скажите. Операция опасная. Есть, правда, небольшой шанс, что там жировик, но вряд ли.
– Ну, если надо. Но он хороший сейчас. Вот худой только.
– Операция очень опасная, даже если мы сумеем убрать все, если опухоль небольшая. А если нельзя, надо делать дырочку в желудке и кормить через трубку.
– А нельзя без нее?
– Он умрет от голода.
– А как же сказать про дырочку?
– Не надо ему говорить. Это я сам.
– Значит, без этого нельзя?
– Если удастся – сделаем без трубочки.
– А без операции нельзя?
– Нет.
– А когда будет операция?
– На той неделе. Мы в пятницу, завтра, скажем ему. А он вам.
– Ну, раз надо. А то сейчас хорошо нам. И сын здесь, ниже. Внуки. Дочка бывает. Я на пенсии. Телевизор. А на сколько он здесь? Через сколько ему выписаться можно будет?
МИШКИН:
– Больной спит?
– Да. Уже. Интубируем.
– Ну, я моюсь тогда.
И я начал мыться. Рядом моется Игорь. Мы перекидываемся, как всегда, словами, чаще всего ничего не значащими. Третий ассистент – молодой врач, интерн – первый год врачевания. Им хорошо сейчас, молодым. Пять лет учатся, потом шестой год доучиваются на какой нибудь кафедре по избранной специальности, и еще седьмой год в больнице интерном, и лишь только потом уже выползают на самостоятельную работу. Семь лет. Хорошо. А нас выкидывали, катапультировали в работу. Меня, как щенка в воду, в деревню после пятого курса. Говорили, что это хорошо, быстрей, дескать, научусь. Про больных уж я не говорю. А вот что это нам стоило. Как говорится, нервные клетки не восстанавливаются. Если Сашка пойдет в медицинский, ему легче будет, когда кончит, если попадет. Если попадет. Куда мне сегодня идти надо? Не могу вспомнить. Хватит мыться.
– Давай, Игорь, кончай. Не баня.
Ну и халаты у нас. А мне и вовсе очень короток. Не на бал. Хорошо и так.
– Можно йодом его?
– Можно.
Ровно закрасил. Полтела закрасил. Теперь ребра посчитать. Где разрез сделаем? Здесь спиртом надо. Наметим.
– Дайте, пожалуйста!
– Что?
– Спирт!
Вот как теперь. Когда они сами знают, что дать, – лучше. Накрываю простынями.
– Я сверху. А ты снизу накрывай.
– Свет направьте.
Руками все приходится. А в институте кнопками свет направляют. Куда же я сегодня должен идти? Анестезиологи, по-моему, полностью готовы уже.