Хирург
Шрифт:
Мишкин вышел в коридор. К нему подошла жена:
– Ну, что делать будем, доктор? Он так страдает.
– Конечно. Но он не хочет оперироваться. А надо срочно. У него язва лопнула. Он не хочет! Вы должны его уговорить.
– Как же я могу уговорить? Он же взрослый человек.
– Как хотите. Он умрет у вас. Или у нас, если хотите. Идите к нему и решайте. Все. Не тяните только сейчас.
– Его лечил профессор Семин…
– Знаю. Но профессор не сегодня его лечил. Такого же с ним никогда еще не было.
– Он очень верит профессору.
– Не тяните время, идите к нему договаривайтесь.
– Ну и пусть. Я для него, конечно, не авторитет. Он у профессоров лечится. А я какой-то врачишка без регалий. А ведь как быдло считает, как люмпен: хирургу – ему бы только резать. А у него перитонит уже. Хоть бы действительно нашелся какой-нибудь профессор. Он бы согласился. Нельзя же тянуть дальше. Да пусть жена любому профессору позвонит. Лева, пойди подскажи ей какого-нибудь профессора. А то еще думать будут, Бог знает, сколько времени. Пойди, подскажи.
– Какого?
– Любого. Был бы в чинах. Из любого института. Время жалко.
Мишкин сел на подоконник. Солнце стало жарить в спину.
– Спички есть? – Игорь дал огня. – Черт его знает. Я представляю, Игорь, своего деда или прадеда, который подходил к больному, садился рядом с кроватью в кресло, которое ему подвигали, а не на кровать, как я, верста, превращающаяся в зигзаг, брал больного за руку, вынимал из кармана часы, щелкал крышкой; и это вот лицедейство, этот ритуал, шаманский трюк сразу ставил больного и врача на разные уровни. Врач сразу же становился начальником, даже если больной император. А я! Ворвался в палату, сел на кровать, без особых разговоров сразу стал щупать и что-то скороспело изрекать – никаких ритуалов. Я ему ровня, коллега – в лучшем случае. Мы уравнены. Я могу его поразить только ростом, от которого я сам уже давно устал. Конечно, я могу купить карманные часы, даже, наверное, сделаю это, но как у деда… я никогда не смогу.
В конце этого вопля вошел Лев Павлович и с ходу, так сказать, не перестраивая боевых порядков, включился в беседу:
– Да, вот раньше земские врачи, говорят! Они были покрепче нас. Говорят, одними своими знаниями, руками, глазами…
– Ушами, – поддакнул Мишкин.
– Да, ушами. Все могли – и диагноз поставить, и лечить.
– И ногами?
– Что?
– Что банальности балаболишь? Люди они были хорошие, понял, люди. А любой самый средний врач сегодня намного сильнее самого хорошего врача прошлого. В общем, сильнее, лечить будет успешнее. Медицина ушла больно далеко. Ну, что жена?
Звонит?
– Звонит. Ничего я не подсказывал ей – у нее целый список профессоров. Кто-то ей по телефону сообщил. А мужик-то допоется. Доходит, по-моему.
Игорь Иванович. Да! Евгений Львович! Совсем забыл. Звонила Марина Васильевна утром, просила напомнить, что завтра нашей больнице сдавать нормы ГТО. Надо максимальное количество людей завтра к девяти часам утра.
Мишкин раскрыл рот. Снова закрыл.
– ГТО сдавать?! Я лично оперировать буду и никого не буду гнать.
– А не будете гнать, никто и не пойдет.
– А это пусть работают общественные организации – им списки в райздрав сдавать после, не мне.
Агейкин. Никто не хочет.
Мишкин. Вестимо.
Илющенко.
Мишкин посмотрел на Илющенко и протянул в его сторону руку, скрученную в виде фиги:
– Вот я побегу. У меня операция с утра. Агейкин. А что вы кричите? Услышат.
Мишкин. И что? Когда наконец этот больной согласится? И он будет умирать, и мы вместе с ним. Пошли.
Все втроем пошли. Больной, естественно, в палате. Жены нет.
– А жена звонит?
– Да, наверное. Никого нет. Воскресенье, знаете ли. Очень мне жаль, что нет профессора Семина.
«Господи, при таких болях и такое многословие и цветистость», – опять подумал Мишкин и вслух:
– Надо оперироваться. – И опять подумал: «Возвратная форма этого глагола смешна».
– Нет, нет. Завтра профессор приедет. Завтра и решим. Мишкин шепнул Агейкину:
– Еще больше стал разговаривать. Это эйфория, уже перитонит. – Потом громко: – Ждать нельзя. Мы теряем время. – Снова пощупал пульс, живот, посмотрел язык, покачал головой: – Нельзя ждать, нельзя.
– А мне и легче уже. Напрасно вы. Ничего, ничего. Завтра. Вот приедет барин, барин нас рассудит.
Мишкин выскочил из палаты.
– Вы видите – это уже эйфория, это перитонит. Язык стал суше. Пульс за сто идет. Надо срочно оперировать. Пойди, Игорь, померь давление. Где жена его?! Пошли.
Жена в ординаторской у телефона. Только что положила трубку.
– Никого, Евгений Львович.
– Надо оперировать. У него развивается перитонит. Он умрет.
– Уговорите его, Евгений Львович.
– А вы согласны на операцию?
– Нет! Как же я могу? Он должен сам. Я за него не могу решать.
– Идите и уговорите его.
– Что вы, доктор! Я сказать ему могу, может быть, свое мнение. А решать он должен. Как я могу.
– Он у нас два часа уже! Ну, идите к нему. Пришел Игорь:
– Давление держит. Сказал, чтоб лейкоцитоз взяли.
– А что он тебе даст? Наверняка высокий. А если нет? Все равно – это нам ничего не даст. Что делать?! Недавно было письмо министра, подтверждающее прошлые постановления, что больного можно оперировать, только получив у него письменное согласие. Письменное! А то бы мы…
Прошел еще час.
Никаких изменений. Больной отказывается уже с усмешкой. Усмешка – признак эйфории. Эйфория – признак перитонита. Перитонит – смерть.
Мишкин вспомнил Суворова и турок под Измаилом: «Двадцать четыре часа на размышление – воля. Первый выстрел – уже неволя. Штурм – смерть!» А ведь начинается штурм.
Прошел еще час. И еще. Мишкин нервничал, болтал, говорил с кем-то по телефону. Ругал знакомых, которые обращались за какой-то медицинской помощью, а когда им становилось легче, не звоня и не говоря, не предупреждая, не ходили, а врач, которого просили, как дурак сидел и ждал с мытой шеей, так сказать. Мишкин ругал их, обобщал, говорил про неинтеллигентность, хамство, говорил про быдло интеллигентное и про быдло сановное, и… видно было, что он уже на пределе. Он нервничает – дело к ночи. Галя с Сашкой уже, наверное, приехали с дачи. Он не звонил. Галя тоже. Обиделась, может быть. Он не звонил.