Химера
Шрифт:
Кто же все-таки донес…
— Да что ты говоришь.
Электрический свет резал глаза. За прикрытым жалюзи окном лаяла собака. О дно чугунной ванны гулко ударялись капли — наверное кран протекал.
Амарела вздохнула и прикрыла веки. Голова сразу закружилась и стул поехал куда-то вбок.
— Энриго. Я никогда этого не подпишу. Выкручивайся сам, как хочешь. Иди к черту.
— Пожалеешь.
Бедняга Каро. А у него ведь семья. Бедняга Хавьер. Что сделали с ее людьми в новом дворце? Перестреляли по тихому?
Руки занемели и не чувствовались ниже локтей.
— Развяжи меня. А то мне нечем будет подписывать, если я передумаю.
— Потерпишь.
— А что ж Альмаро Деречо, неужели он поддержал вашу провальную затею?
Деречо и Искьерда, правый и левый — у флота Марген дель Сур было два адмирала и третий — король. Левый адмирал что-то подкачал, а рейна привязана к стулу в собственном замке. Но Альварес никогда бы не предал, он служил еще ее отцу…
Впрочем, Энриго тоже служил отцу.
— Может наша затея и провальная, но ты этого провала уже не увидишь, — ухмыльнулся он.
— Ты подумай, как только ты пустишь сюда лестанцев, то тут же останешься не у дел, придурок! — не выдержала она. Мысль о том, что свободный южный берег все таки станет буферной зоной между Фервором и Даром, мучала невыносимо. Амарелла рванулась, пытаясь подняться. — Тебя первым грохнут, чтобы ты не путался под ногами у Ста семей со своими жалкими амбициями. И Дар тут же введет сюда войска! Они не потерпят у себя под боком Лестан и Эль Янтара за его спиной. И начнется война, сукин ты сын, каррахо, чертов выкормыш!
Она с яростью плюнула, и попала прямо в ненавистную усатую физиономию. Как она могла терпеть этот позорный брак целых два года!
Из почтения к памяти рея Вито.
Следующий удар был таким сильным, что она даже его не почувствовала. В глазах вспыхнуло, пол и стены разьехались в разные стороны и почернели.
Амарела уронила голову на грудь, задыхаясь от ненависти и потрясения.
Энриго некотрое время постоял рядом, тяжело дыша, потом развернулся и вышел.
Хлопнула дверь и рейна Марген дель Сур наконец смогла заплакать.
Ветлуша сонно двигалась к морю, стиснутая каменными стенами. Раньше по ее изогнутым берегам лежали песчаные отмели, и подмытые за долгое время обрывы с торчащими корнями и ласточкиными гнездами. На деревянные мостки приходили стирать прачки, можно было поднырнуть снизу и опрокинуть корзину, так чтобы по воде полыли тяжелые белые полотнища простынь и человеческие рубахи, взахивая рукавами, словно утопающие.
Прачки крыли водяной народ всякими словами, но зимой бывало ставили у полыньи блюдо с горячими пирожками — чтобы в апреле лучше ломался на реке лед.
Ньет
Фолари улыбался, не мигая смотрел вверх, темные глаза оставались неподвижны.
Он так привык жить с людьми, что даже в воде не стал менять облик, так и болтался в мутной толще облаченный в человечью одежду, только сандалии скинул на набережной. Сильно толкнула вода, вскипели белые пузыри — с моста прыгнул кто-то из своих, кажется Озерка, подплыла к нему, двигаясь рывками, бледное личико под водой казалось зеленым.
Ньет безразлично отвернулся.
Озерка совсем юная, родилась, когда Ветлушу уже начали забирать в камень и почти не помнит, как тут все было раньше.
Набережная для нее — родной дом.
Ньет же не вылезал на сушу, пока в реке не стало невозможно жить.
Поглядывал на мир с изнанки, подплывал к поверхности.
Он прикрыл глаза и стал думать как было раньше.
Память фолари — бесконечный океан, в котором обрывки чужих воспоминаний путаются со своими, и все перемешивает соленая вода времени… Никогда не знаешь точно — твое ли это воспоминание, или чужое. Фолари не считают свой возраст, взрослеют не как люди, и прошлое их нелинейно, а ветвится, как куст водорослей. В глубине памяти все сливается, остается только общее "я".
Я, который дремлет в спокойной, пронизанной лучами воде.
Она снова проходит по мосткам, там, по Ту Сторону. Осклизлые доски чуть вздрагивают, плотная волна ударяет в бок, щекотно резонирует в боковой линии.
Я просыпаюсь.
Рывками, то и дело зависая в холодных струях, поднимаюсь со дна. Хожу кругами. Приглядываюсь.
Она бывает надолго задерживается там, наверху. Иногда вода начинает дрожать чуть сильнее, звуки расходятся радужными всплесками, переливаются.
Это она поет.
Я выгибаюсь, переворачиваюсь в этом дрожании, острые перья на плечах топорщатся, натягиваются перепонки меж пальцами рук.
Щелк… хвост выстреливает, как кнут, прогоняя в зеленоватой толще гудящую волну.
Может быть она смотрит сейчас на серебристую, как чешуи на моих предплечьях, водяную рябь, видит, как ходят под тонкой амальгамой темные тени.
Одна из них — это я.
Проплывая сквозь туго натянутый уток стеблей кувшинок, я дергаю за них и яркие цветы с Той Стороны пляшут.