Химера
Шрифт:
А Лавенги все такие же. Серебряные. Отсиделись в Сумерках, теперь думают, что им все дозволено.
Амарела поняла, что что вцепилась ногтями в ладонь, усилием воли разжала пальцы, откинулась на спинку кресла.
Тяжело править государством, у которого нет союзников.
У Дара есть дролери, которые держат руку своего родственника короля. Ведь первый из Лавенгов когда-то взял в жены дролерийскую принцессу.
Сагай… до сих пор закрытая, волшебная страна, там светятся по ночам ручьи и птицы говорят человечьими голосами.
В
Только у нас ничего нет. Только синий плат моря и извилистая линия берега, мерланы и устрицы, оливки и виноград. И много, много соленой воды.
Когда-то давно Марген дель Сур был — Марген де лос Лагрима.
Берег Слез.
Волны завоевателей накатывали на него, пробиваясь к сердцу Дара, и оливы плакали кровью, и кровь же напитывала прибрежный песок.
Завоевателей отбрасывали, и все начиналось снова.
Дракониды, Андалан, Лестан — чьи только корабли не подступали к Южным Устам.
А потом пришел Ливьяно Аманте, и, рассказывают, привез на корабле свою любовницу и двоих младенцев, прижитых в порту между грабительскими налетами.
Пришел и остался. И правил ревностно.
В Даре в это время резали сереброволосых, и жгли их на кострах, и все им припомнили — волшебную кровь, красоту, дружбу с Сумерками… и Андаланский примас читал анафему со своей кафедры, и орден святого Кальсабера вторгся в границы Дара и нес Божью справедливость на остриях копий.
Никому не было дела до Побережья Слез.
Теперь Лавенги вернулись.
Все стало как прежде.
Вот только ее страну они не получат.
Если поискать… союзники найдутся.
— Госпожа… Госпожа!
Амарела вздрогнула и подняла голову. Дверь машины была открыта, оруженосец стоял рядом и держал раскрытый зонт.
— Мы прибыли.
Она вышла из машины, бросила взгляд за ограду — там толпились люди с плакатами и лозунгами.
"Опомнитесь, братья!"
Мы вам не братья. Выкопайте из могилы вашего лорда Нуррана, который в свое время не удержал Южный берег, говорите о братстве ему. А мы — пираты. Предатели. Неверные наемники.
У машины стоял человек в штатском, без зонта, не обращая внимания на ливень.
— Ваше величество, все готово. Мы ждем только вас.
— Вали отсюда, пока в отделение не сдали!
Его вытолкали из калитки на улицу, замок защелкнулся.
— Вали, вали, герой! Территория посольства — это другая страна, к твоему сведению. Без документов даже не мечтай.
Охранник беззлобно ругнулся и скрылся в привратницкой. Ветки сирени метались перед фонарем, по стенам ходили тени. По асфальту разбегались пузыри. Поредевшая толпа еще топталась перед посольством, но люди уже расходились.
Он отошел в сторону от ворот и встал у решетки,
— Нет, ну вы подумайте! Не насмотрелся я на дорогие лица в родных рубежах, они и здесь мне глаза мозолят. Привет, Нож.
Из посольской калитки только что вышел человек. Теперь он стоял на зеркальном асфальте в рыжем свете фонарей — высокая тощая фигура, распахнутый кожаный плащ, уже заблестевший от дождя, небрежная поза, брюки дудочками, руки — по два пальца — засунуты в тесные карманы. Белые волосы прилипли к черепу, сосульками повисли на лицо. Из-под сосулек ухмыляется щелясто щучий безгубый рот.
Наймарэ. Идиоты. Они конченые идиоты.
— Не рад меня видеть, судя по кислой мине. Ладно тебе буку строить, все свои. Чего ты тут делаешь?
— Звезды считаю, — он поморщился. — И ты прав, глаза бы мои тебя не видели.
— Нож, это пожелание? — наймарэ тряхнул головой, отбрасывая прилипшие волосы, подмигнул. Глаза у него тоже были рыбьи, бледные, слюдяные.
— Иди ты… обратно. Это пожелание.
— Фу-у, Нож осторожничает, на воду дует. Обратно я погожу, у меня отпуск на месяц.
— Отпуск?
— Молодая дама, которая со мной разговаривала, была в расстроенных чувствах. То, что она желала получить, стоило эммм… несколько дороже того, что она предлагала в качестве оплаты… к ее удивлению и разочарованию. Чтобы не разочаровывать прелестную даму еще больше, я пошел ей навстречу, посоветовал хорошенько все обдумать и взвесить. Сделка с Полночью — вещь серьезная, спешка ни к чему. Через месячишко встретимся, еще раз все обговорим. Ну что ты смотришь на меня глазами раненой лани?
— Я смотрю на тебя с отвращением, Асерли.
— Паскудная рожа, правда? — тот разулыбался, показывая мелкие острые зубы, повел плечами, выпятил тощую грудь. — Я в зеркало мимоходом поглядел — отвратное зрелище! Милой молодой даме я тоже не понравился, хоть был галантен, говорил комплименты и ни словом не соврал. Жаль, конечно, но очень уж она расстроена была, кто-то ее обидел, и это, заметь, был не я. Женщину легко обидеть, они такие ранимые, нежные, капризные, упрямые, все делают по-своему, но все равно доверчивые, надо с ними бережней… ну что я тебе рассказываю… за то мы их и любим, правда, Нож?
— Заткнись.
— Некоторых мужчин тоже легко обидеть, — притворно вздохнул наймарэ. — Зато в глазах у тебя появилась здоровая злость, а это приятней, чем уксусная гримаса. Ну ладно, Нож, раз мое общество тебе не по душе, не смею больше навязываться. Удачи и не болей!
Асерли сделал ручкой, повернулся на пятках и потопал в дождь расслабленной походочкой городского прощелыги. Плащ, который он так и не запахнул, болтался у него за плечами и взлетал крылом, мокро и остро взблескивая в свете фонарей.