Хей, Осман!
Шрифт:
– Надоело мне прежнее житье! — говорил Михал. — Ещё мой отец устал от имперской власти. Не хочу быть подданным, хочу быть сподвижником!..
– Ты - мой сподвижник!..
– А если ты велишь моей жене закрывать лицо?
– Михал уже немного опьянел.
– А у тебя и жена есть?
– подивился гость.
– У такого молодого!..
– Покамест ещё нет у меня жены, но ведь когда-нибудь я женюсь.
– Пусть твоя жена ходит с открытым лицом! Она ведь не будет дочерью Пророка Мухаммада, да благословит Его Господь и приветствует Его!
– Она будет красавицей!
– сказал решительно Михал, уже захмелевший, сильно захмелевший.
–
– Прикажи! — Осман посмеивался, чувствуя, как тяжелеет в голове. «Вот оно, вино!» - думалось смутно...
Михал затянул песню:
Когда бы среди месяцев царя избрать хотели, То май бы сделался царём над месяцами года: Ведь слаще всех земных красот краса младая мая, Растений всех живой он глаз и цветников сиянье, Лужайкам прелесть придаёт, дарит румянец вешний. Чудесно навевает страсть, влеченье пробуждает... [262]262
Из песен о Дигенисе Акрите. Перевод Г. Дестуниса.
Ночь Осман провёл в спальном покое на деревянной кровати, украшенной точёными деревянными опорами, арками и колоннами... Одеяла были мягкие - птичий пух... Во время утренней трапезы Осман хмурился, но старался скрыть своё дурное настроение. После утренней трапезы Михал показал гостю дом. Было в доме много комнат, ковры, сундуки. Но более всего заняла Османа комната, в которой сохранялись книги отца Михала, большие, толстые, тяжёлые, заключённые в тяжёлые переплёты с застёжками. Немного склонив голову набок, разглядывал гость книжное собрание. Впрочем, объяснения хозяина не запомнились ему, да Михал и не унаследовал от отца склонности к знаниям книжным. Но более всего заинтересовала Османа чернильница с прикреплённым продолговатым деревянным сосудиком для перьев, украшенным тонкой резьбой...
– Это «дивит» - чернильница персидская, - пояснил Михал. И Осман внимательно выслушал рассказ короткий о том, как учатся писать и читать.
Михал обмакнул перо в чернильницу и написал быстро на листе чистом несколько слов. Осман смотрел с улыбкой, несколько растерянной и ребяческой. Затем попытался и сам воспользоваться пером, обмакнутым в чернильницу, и листом бумаги. Но вместо начертания буквы (а он хотел начертать нечто похожее на то, что написал Михал) явилось на бумаге неровное чёрное пятно. Перо-калам не слушался, не желал держаться в загрубелых пальцах Османа...
Осман коротко рассмеялся и отложил перо:
– Не гожусь я для такого тонкого дела, да и не хочу портить перо и тратить понапрасну чернила!..
Осман пробыл в доме гостеприимного Михала ещё три дня... Старался не думать о том, приехали в Ин Хисар посланные из становища, или же так и не приехали... Вдруг эти размышления делались нестерпимыми, хотелось немедленно, тотчас же вскочить в седло и помчаться в крепость, в его первую крепость... Приехали или не приехали?.. Будто невидимые глазам путы сковывали тело, не давали кинуться на конюшню, чтобы скорее, скорее... А он оставался в доме Куш Михала, ел, пил вино,
И спустя три дня так и сталось. Осман простился по-родственному с Михалом. Перед самым своим отъездом вновь напомнил юному своему ортаку об Ине Гёле. А возвращался Осман в Ин Хисар покойно, в насладе медленной, неспешной езды; не думая вовсе о посланных из становища, которые то ли прибыли, то ли нет... Но он о них не думал...
А только ещё подъезжал к Ин Хисару, ещё далеко от крепости был, когда навстречу ему припустился верховой, парнишка, старший сын Сару Яты, с громким криком-кликом:
– Дядя! Скорей!..
Осман тотчас догадался, но странной выдалась его догадка, не вызвала буйной радости, не вызвала и розмыслов. Только чуть поторопил коня...
Поехал вровень с парнишкой; тот взахлёб рассказывал, как прибыли посланные, как дожидаются Османа уже второй день!..
– Аллах бююктюр!
– Господь милостив!
– произнёс убеждённо и покойно Осман, и похлопал мальчика по руке в знак согласия и доброжелательства...
А мальчик рассказывал детски возбуждённо, как ждали в крепости Османа, как дядя Гюндюз велел сторожить на башне...
– А я увидел, я!.. И сразу - в седло, и скорей!..
– Куда спешить?
– спросил Осман риторически. И сам и ответил риторически же: — Некуда спешить. — И — мальчику: - Я поеду, а ты возвращайся в крепость впереди меня, скажи, что я вернулся, передохну немного, после выйду к посланным, будем говорить...
Мальчик смотрел на дядю во все глаза, восторженно и внимательно. Гикнул, поворотил лошадь и помчался в крепость.
Осман же ехал неспешно и по-прежнему не размышляя о посланных, о том, как будет говорить с ними. Как будто ничего и не произошло, как будто жизнь так и двигалась привычным путём... Сару Яты и Гюндюз встретили Османа; повторили, что посланные ждут...
– Ты им скажи, что я устал с дороги, - спокойно распорядился Осман.
– Передохну, потом буду говорить с ними. Румская ракы - виноградная водка есть у нас?
– Есть, - отвечал Гюндюз.
– Прикажи, чтобы подали в мою комнату; знаешь, куда. И орехи пусть принесут. Я устал с дороги. Жене моей дали знать о моём возвращении?
– Она знает...
– Это хорошо. Ещё скажите ей, что я цел и невредим!
– Скажем, скажем...
Осман выпил ракы, несколько чашек, сам наколол орехов, кидал сладкие ядрышки в рот из горсти... Потом лёг и спал какое-то время. Спал без снов, было чувство полного покоя, будто жизнь давно уже установилась и шла, текла, как надобно...
Проснулся бодрым. Вышел к посланным, уверенный в себе, даже равнодушный. Они были смущены, говорили сбивчиво, просили прощения, просили Османа быть вождём. Осман слушал, молчал. Молчание его смущало их, он знал это. Ощутил себя мощным, тяжёлым, будто древний идол - внутри камень, снаружи камень... Посланные высказали всё, смолкли смущённо, заробели... Тогда он и сказал кратко, что согласен быть вождём...
– Если вы все согласны подчиняться мне беспрекословно. Подумайте хорошо! Жизнь ваша будет не такая, как при моём отце Эртугруле. Я не добрый, не такой, как он! Легко не будет вам...