Хей, Осман!
Шрифт:
– Надоело задницы просиживать! Мы пойдём за Османом. Всё будет наше!..
Такие слова кричали приверженцы Османа.
Он по-прежнему молчал. Затем, улучив мгновение короткое тишины, заговорил:
– Сару Яты, мой брат, говорит, что я хочу для вас доброго. А я ничего для вас не хочу! Ничего! Я пойду той дорогой, по которой ведёт меня время. А вы можете не идти со мной. Оставайтесь! Да чтоб ваши задницы сгнили! Берите Тундара в свои вожди!.. Сару Яты! Быстрее собирайся!..
Все казались растерянными. Никто не удерживал Османа, даже те, что были за него. Вскоре становище покинули Осман, Сару Яты и два
– Я не поеду, сын. Я пригожусь тебе здесь!..
Осман поцеловал ей руку...
Добрались в Ин Хисар. Женщин и детей устроили в одном из домов. Жены Сару Яты были старше Мальхун, но никогда прежде не жили в доме. И потому теперь слушались Мальхун.
– Пусть Гюндюз вернётся в становище, - предложил Сару Яты.
– Ведь там осталась твоя мать, Осман.
– Никто не вернётся в становище сейчас, - сказал Осман резко и сухо.
– Там много людей - за меня. А моя мать родилась и росла в становище, она за себя постоит!..
Но уже через несколько часов Осман запёрся в той самой комнате, где прежде беседовал с Михалом. Осман то сидел, закрыв глаза, то валился на ковёр и закидывал руки за голову... «А чего ты ждал?
– спрашивал он себя.
– Чего ты ждал? Что за тобою прибегут, будут за полы одежды хватать, просить, умолять?..»
Он решительно вышел к Сару Яты:
– Брат! Благодарю тебя за то, что ты со мной! Мы не пропадём. Сейчас я уеду, а завтра вернусь...
– Два дня прошло, - сказал Сару Яты.
– Я завтра вернусь.
– Если твоя жена спросит о тебе...
– Она не спросит, она будет ждать меня!..
– Поезжай. А если...
– Сару Яты не договорил.
Ясно было Осману, что хочет сказать брат: если приедут посланные из становища...
– Если приедут, пусть ждут, - отрубил Осман.
Осман выехал один. Направил коня на путь в Харман Кая... Не раздумывал. Ему хотелось отправиться в Харман Кая, и теперь он ехал туда. Если бы он размышлял, то удивился бы самому себе! Отправиться к человеку, которого он едва знал, всего один вечер говорил с ним. И человек этот - не какой-то мудрец или полководец, а мальчишка совсем. И зачем ехать к нему, когда ты в затруднении, в крайности? Просить о помощи?.. Но Осман не раздумывал. Просто ехал!..
Впрочем, он и не знал, куда ехать, в какую сторону... То есть знал, но знал худо. Скоро он сбился и тщетно пытался сообразить, куда же ему сворачивать... Наконец попался ему на дороге крестьянин, шедший за ослом, к седлу которого были приторочены два больших полосатых мешка...
— Хей!
– окликнул Осман.
Мужик оглянулся и ускорил шаг, погоняя осла.
– Хей!
– снова позвал Осман. Человек боялся его. Осману это нравилось. И должен был этот человек, живший вблизи тюрок, понимать хотя бы немного тюркские наречия... Осман вновь окликнул его. Тогда крестьянин решил, что лучше будет остановиться...
Осман подъехал на расстояние, достаточно близкое, и снова принялся спрашивать дорогу в Харман Кая, громко выговаривая слова, повторяя настойчиво: «Харман Кая... Харман Кая...» и делая размашистые жесты... Это возымело своё действие. Человек с ослом
«Должно быть, этот человек - подданный моего Куш Михала», - подумал Осман, въезжая на крутой - горбом - каменный мост. От середины моста уже видна была утоптанная дорога, вилась в зелени кустов и низкорослых деревьев. Осман въехал в деревню и увидел вблизи нескольких домов людей, мужчин и женщин, одетых бедно, в рубахи из грубого полотна; мужчины носили на головах полотняные шапки наподобие капюшонов. Рубахи мужские были короткими и виднелись ниже колен голые ноги, смуглые и сильно загрубелые. Женщины тоже ходили босиком, но одежда их была достаточно длинной, чтобы скрывать икры... На Османа посматривали, иные убегали в свои дома. Он ехал медленно, желая показать всем своим видом мирные свои намерения. Вдали завиднелась крепость.
Конечно, Куш Михалу уже дали знать о приезде какого- то важного тюрка, а вид у Османа был важный. Дорога сделалась гористой, и Осман увидел, как отворились ворота крепости и выехал всадник. Зоркие глаза кочевника узнали юного Михала. Осман обрадовался... Но сама крепость показалась ему обветшалой, поставленной, должно быть, уже очень давно. Осман разглядел верхнюю одежду Михала, тот был задрапирован в шерстяной плащ коричнево-красноватых тонов, клетчатый. Голова юноши была непокрыта и кудри золотились, живые, красивые... Осман увидел уже и улыбку на лице Михала, дружелюбную и насмешливую...
– Хей! Аркадаш! Приятель мой!
– зычно крикнул Осман навстречу юному всаднику.
Они съехались и приветствовали друг друга. Осман ощутил при виде Михала уже и полнейшее своё успокоение и весёлость. Когда он смотрел в эти насмешливые дружелюбные глаза, хотелось и самому улыбаться весело и насмешливо. Они поехали рядом. Осман хотел было сказать, что крепость стара и обветшала, и что он, Осман, сделает Михала богатым, и тогда тот обновит крепость... Однако же теперь Осман вовремя спохватился и ничего не сказал о крепости. Не стоило начинать, започвать своё гостеванье с этих слов хульных о владениях хозяина, пусть даже вслед за этими словами хулы и последовали бы заманчивые обещания...
Стражники закрыли ворота. Осман посмотрел на людей Михала, кланявшихся гостю, и спросил Михала, велика ли его дружина:
– Я помню, что нам ещё предстоит привести в повиновение правителя Ине Гёла!
– сказал Осман.
И тотчас подумал: «Быть может, не прибудут посланные из становища! И пусть! Ин Хисар - моя крепость. Никому не подчинюсь! Сподвижников соберу. Станем делать набеги. Жизнь зря не потрачу свою...»
Дом Михала не походил на замки франков; но, впрочем, Осман и не видывал таких замков. Но франкскому барону этот балканский дом показался бы очень и очень скромным, даже и бедным. Осман также заметил обветшалость этого жилища, но всё же разглядывал дом зорко, взглядом цепким. Осман помнил своё обещание, данное Мальхун, и желал исполнить это обещание. «Мальхун и Куш Михал - вот мои друзья, мои близкие, моя опора! Я всё для них сделаю!..»