Херцланд
Шрифт:
Штефан смотрел на Марка и улыбался.
– А куда же мне идти?
– спросил Марк.
Штефан пожал плечами и вскинул руки. В них оказалась флейта - огромная, странной формы, тускло поблескивающая в полумраке.
Штефан поднес ее к губам и начал играть, но Марк не услышал ни звука. А вот оборотни начали корчиться, прижимая лапы к ушам и склоняясь все ниже к столу. Марк невольно отступил на шаг назад и словно прорвал спиной невидимый барьер.
Все звуки тут же пропали - смех, рычание, чавканье, шорохи и стуки исчезли. В наступившей тишине Марк начал различать тихое пение флейты, больше похожее на плач - и чем громче оно становилось, тем явственнее Марк понимал, что ни
Штефан отвел флейту от губ - пение-стенание стало только громче - и сказал:
– Я покажу тебе, куда идти. Я тебе не лгу. Смотри.
Марк внезапно оказался совсем рядом со столом, хотя не двигался с места. В глазах Штефана переливались радужные огоньки. Флейта - или что-то иное - все плакала, и огоньки от этого плача разгорались все ярче.
– Смотри, - повторил Штефан и сунул Марку в руки флейту.
На ощупь флейта была теплой и скользкой. Марк отвел взгляд от Штефана и поглядел на нее.
Он держал не музыкальный инструмент, а берцовую кость человека, покрытую свежей кровью и ошметками мяса - запах тут же ударил Марку в ноздри, и он отшатнулся, отбрасывая кость. Его нога за что-то запнулась, Марк потерял равновесие и упал спиной назад.
Марк открыл глаза и уставился в белоснежный потолок над головой, чувствуя, что сердце колотится где-то в горле. Одеяло, которым он кое-как укрылся, прежде чем провалиться в сон, сбилось в тугую петлю вокруг ноги и неприятно давило поверх джинсов. Марк сглотнул пересохшим горлом и повернулся на бок, пытаясь стряхнуть одеяло с ног. Падаешь во сне, значит, растешь, вспомнил он давнюю "мудрость", одну из тех, которые взрослые безапелляционным тоном сообщают детям в то время, когда те еще воспринимают все слова непостижимых и могучих взрослых людей как непреложную истину. Или там говорилось "летаешь"? Марк не помнил. Да и расти ему было уже некуда даже по оборотническим меркам.
Марк сел, распутал непокорное одеяло руками и стащил носки, посидел немного, прикасаясь горящими ступнями к холодному ламинату и чуть не повизгивая по-собачьи от неожиданно острого удовольствия. Наверное, будь он человеком, сейчас бы прикладывал что-нибудь холодное к голове.
Посидев так еще немного, Марк решительно встал и разделся полностью, чувствуя непривычное облегчение, какое бывало в форме волка. Вдруг оказалось, что ворот у футболки слишком узкий, а любимые джинсы немилосердно давят в паху. Стряхнув с себя все вплоть до белья, Марк сгреб одежду в кучу и отнес в ванную. Вернулся, захватил носки и бросил их в ту же кучу на корзине для белья - ему было лень даже открывать крышку, чтобы пихать одежду в одно из отделений. Их в этой странной корзине, занимавшей по длине почти всю стенку, было больше традиционных двух, и каждое было заботливо подписано. Кажется, там было что-то не только о цветах, но и составе ткани или чем-то еще в этом духе. Марк так и не удосужился перевести, да и не собирался - сортировкой одежды он никогда особенно не заморачивался.
Вообще многое в этой квартире было ему так же странно - на кухне, например, царил настолько идеальный порядок среди посуды и всяких баночек (одного дизайна и цветовой гаммы, выстроенных ровными рядами в шкафчиках, к которым пыль, кажется, опасалась даже приближаться), что здесь впору было снимать рекламу североземельного концерна мебели и домашних приблуд. Во всяком случае, когда Марк впервые зашел на эту кухню, ему показалось, что он оказался как раз в одном из отделений в магазине этого концерна, настолько все здесь было неживым. Наверное, такой же нечеловеческий (и уж точно не оборотнический) порядок царил во всех квартирах, которые Управление предоставляло
Один из салатников Марк приспособил под пепельницу, не чувствуя ни малейших угрызений совести - выбрал один из самых больших, чтобы выкидывать не слишком часто. И как раз сейчас это пригодилось - когда Марк выудил из кармана куртки безнадежно пустую пачку и осознал, что во всей суматохе сегодняшнего дня (точнее, бледном подобии суматохи по сравнению с Маардамом) совершенно забыл купить сигарет.
Марк устроился на высоком стуле за барной стойкой, недовольно зашипев сквозь зубы - прикосновение холодного пластика к голой заднице оказалось далеко не таким приятным, как к ступням, и начал ковыряться в пепельнице, выискивая самые длинные окурки.
От пепельницы сегодня воняло особенно гадостно. Хотя реклама сигарет "специально для оборотней" обещала минимум воздействия на чувствительное обоняние, от окурков, слежавшихся в пепельнице в почти неразделимую массу, исходил настолько концентрированный запах, что Марк невольно начал дышать ртом. Помогало это мало.
Выудив пару сигарет, скуренных меньше чем наполовину, Марк выпрямился на стуле и потер ладонями лицо. Это было ошибкой - сигаретная вонь от пальцев ударила в нос, и Марк расчихался чуть ли не до слез. Он чихал, кашлял, вытирал слезы все той же рукой, только усугубляя положение, но остановиться никак не мог. Пришлось возвращаться в ванную, чтобы помыть руки, умыться и высморкаться. Фыркая в ладони, Марк вдруг замер.
Занятый войной с собственным организмом, он не обращал особого внимания на то, что происходит вокруг - а вот волк внутри него бдительность не терял и в конце концов, потеряв терпение, взвыл, подавая сигнал тревоги.
Что-то было не так.
Марк закрыл кран и прислушался. Вроде все было как всегда: в квартире царила тишина, из раскрытого нараспашку окна доносился негромкий гул вечернего (уже почти ночного) города. Тикали часы, висевшие на стене в кухне - странный пережиток прошлого в безликой современной квартире, даже без батареек, зато с крайне реалистичной совой, как будто уснувшей сверху, свесив крылья. Марк осторожно повернулся и почти на цыпочках прошел к входной двери, возле которой снова замер.
Да, непонятный звук, почти неслышимый даже оборотническим слухом, доносился именно отсюда.
Скрежет. Пауза. Длинный шорох, как будто кто-то проводит ладонью по двери, и снова скрежет.
Марк подавил в себе желание припасть к полу и потянул носом. Никакого запаха он не ощутил - да и не надеялся на это. Вряд ли кто-то живой стал бы так странно вести себя у двери его квартиры, даже если бы сумел каким-то образом пройти мимо бдительной консьержки. Хотя Марк сомневался, что она пропустила бы и нечисть - фрау Марта исполняла свои обязанности не хуже Цербера или как там звали ту адскую собаку.
Марк неслышно качнулся к двери и припал к ней ухом, подавив невольную брезгливость. Скрежет и шорохи теперь раздавались так близко, что он почти ощутил их кожей. Постепенно звуки сместились к замку и стали отдавать чем-то металлическим. Марк немного послушал, хмуря брови, и вдруг понял - кто-то снаружи пытается открыть дверь. Явно ключом, а не отмычкой. Но то ли не может попасть, то ли забыл, как это делать.
Марку стало смешно и немного досадно. Штефан, в общем-то, не говорил, что квартира выделена ему, Марку, в единоличное пользование, а судя по тому, что Марк успел узнать об Управлении, ресурсами здесь разбрасываться не любили. Да и места в квартире для одного было многовато.