Harmonia caelestis
Шрифт:
— Дай им галет! — не выдержав, рявкнула наконец магазинщица Кендереши своей помощнице. Что подвигло дедушку к написанию небольшого эссе, где он вкратце характеризовал историю как таковую, а затем, или уже по ходу анализа, проводил параллель между пирожными Марии-Антуанетты («если у народа нет хлеба, пусть едят пирожные») и галетами Кендереши; вечером он прочитал свой текст вслух, но никто не слушал, что дедушка отметил с удовлетворением; с одной стороны, сделал вид, будто ничего не заметил, а с другой, укрепился в своем скептицизме относительно состояния мира и на следующий
Магазинщица Кендереши, эта старая стерва, еще и обвешивала. Товар она помещала на весы таким образом, чтобы бумага свешивалась с ее стороны, чего никто, как думала продавщица, не замечал. Потом, прижав животом бумагу к прилавку, она чуть оттягивала ее вниз, так что в лучшем случае человек получал половину того, что ему полагалось, — полкило вместо килограмма, килограмм вместо двух и т. д., и никто не смел пикнуть, потому что она была женой председателя сельсовета, и стены магазина, когда-то увешанные изображениями Богородицы и Священного сердца Иисуса, были облеплены теперь портретами Ракоши и Сталина.
— Как сейчас из парткома, раньше она из часовни св. Иосифа не вылезала, все ползала на коленях, трясла четками и стенала, как дева-мученица. Старая сука!
Моя мать знала, что магазинщица Кендереши была женой председателя сельсовета, но не знала, что значило быть председателем сельсовета и что значило быть его женой. Возвращаясь впервые из магазина, она закричала еще на улице:
— Тетя Рози! Тетя Рози! Посмотрите, разве это килограмм? Неужели килограмм — это и впрямь почти ничего?
— Полкило, Лилике, полкило, — сказала та, как всегда, плите.
Мать настаивала на весах.
— Зачем, Лилике?
Она хочет проверить. Проверили, 540 граммов.
— Вот видите? Видите?
— Вижу.
И на это, опять же, сказать было нечего.
Когда в следующий раз мать стояла в очереди, как раз перед ней продавщица завешивала свой полукилограммовый килограмм Анну Арань; положив на весы газету, она сыпала на нее из большого кулька муку, потрясла, потрясла — пожалуйста, килограмм муки. И тут мать заметила сзади, что маловат получается килограмм.
Продавщица вспыхнула и со злостью взглянула на мать.
— Вы меня подозреваете? Это вы-то?!
— Что вы, что вы, милая госпожа товарищ Кендереши, как вы могли подумать?.. — Мать буквально сочилась любезностью, только что не расшаркивалась перед ней. — Просто вышла такая накладка, что, когда вы изволили повернуться — в жизни Мамочки это был, наверно, единственный случай,
Женщины в очереди притихли, не понимая эту хрупкую пештскую даму, чего она хочет? И потупили взгляды. Кроме Анну Арань, которая глядела на Мамочку с гордостью.
— Упаси Бог, — слово «Бог» мать произнесла с нажимом, красиво, как бы вырвав его из контекста, — упаси меня Бог вас в чем-то подозревать, вас, жену товарища Кендереши… ой, смотрите, там не ваши деньги упали на пол?
Магазинщица отступила, стрелка весов дрогнула и отклонилась к середине шкалы.
— Какие деньги? — спросила она, потом посмотрела на мать и все поняла. Моя мать улыбалась.
— Это тень ввела меня в заблуждение, — сказала она и с улыбкой глянула на весы. Обвес был более чем очевиден, стрелка болталась у отметки 500 граммов.
— С этими весами столько хлопот, — сказала Кендереши.
— Я себе представляю, — ответила мать.
— Но совесть моя чиста.
— Это уж точно. Не зря вы на все село известны.
— Я стараюсь быть честным партийцем.
— Стараетесь? Видит Бог, — короткая пауза, — правду говорю, вам особо стараться не надо, все и так знают, какая у вас золотая, отзывчивая душа. Я даже задалась вопросом: а не найдется ли в этом во всех отношениях безупречном магазине каких-нибудь безупречных сладостей для этих во всех отношениях безупречных детишек?
— Ну я, конечно, не миллионерша, но так и быть, пожалуйста…
— Да благословит вас Господь, госпожа товарищ Кендереши! Вот где проявляется сила демократии… А еще мне подумалось, понимаю, это серьезная просьба, что у вас могло бы найтись для меня также несколько сигарет…
— Как?.. Еще чего не хватало!.. Я не обязана вас одаривать предметами роскоши!
— Но если вы все же отважитесь, дорогая, то можете быть уверены, что ваша принципиальная доброта вам зачтется, непременно зачтется, когда на весах будут взвешивать ваши дела.
— Хорошо, так и быть. Вот вам сигареты, но это в первый и последний раз!
— Да благословит вас Господь, и я искренне сожалею, что эти весы доставляют вам столько неприятностей.
— На улице дамам курить неприлично, — уже на улице сказала мать Аннушке и после глубокой затяжки закашлялась.
Когда они вернулась домой, тетя Рози уже обо всем знала.
— Все же будьте поосторожней, Лилике.
— О, конечно, — сказала мать, торжествуя, — я постараюсь.
Но она не старалась.
— Не надо, господин доктор, только пуще испачкаетесь! — кричали отцу, когда он, приостановившись (а останавливаться на молотьбе нельзя!), пытался утереть лицо. — Пускай остается как есть, кочемазое!
Столичных переселенцев определили в особую бригаду — для слабосильных (плохая работа, плохая оплата, да и работали они плохо), но отца очень быстро перевели в нормальную бригаду, для своих. Работать отец умел, хотя никогда этому не учился. Он умел адаптироваться. Точнее, адаптировалось его тело. Но не он сам.