Harmonia caelestis
Шрифт:
Эти ее салфетки, раскрашенные собственноручно подставочки под тарелки, застольный церемониал, написанные от руки меню (одно из них, картонное меню банкета, устроенного под навесом в честь 70-летия дедушки, стало легендой нашего пребывания на «дне» жизни: изящное, да еще по-французски: carr'e de porc r^oti [143] — из мяса, которое нелегальными путями раздобыла тетя Рози, — и жуткого качества «бикавер», он же Ch^ateau Torro Rosso! Хорт, 26.06.1951), а также ее спокойная речь, изысканный язык спасли семью от опасности деградации. Что, конечно, преувеличение. (Ведь они нас ни от чего не спасли.) Отец все это воспринимал
143
Корейка на вертеле (франц.).
Мой отец ни на кого не смотрел свысока, таков был его аристократизм. Мой дедушка смотрел свысока на всех и тоже, на свой манер, был аристократом.
Ну а я… обо мне сказать нечего.
Когда заболел младший брат (или это был дядя Менюш?), Папочка несколько раз ездил в Пешт, автобус отправлялся в 14.30, на площадь Энгельса, в Будапешт, прибывал в 16.10, отправлялся обратно в 18.55, и в половине девятого мой отец уже находился на месте, покидать которое было запрещено. И ни разу его не поймали. Однажды, смеясь, он рассказывал дедушке, что забыл купить билет, но билеты в автобусе, к счастью, не проверяли.
— И ты проехал без билета?
— Ну конечно, — не без гордости ответил отец. Кроме того, он искупался в настоящей ванне! Впервые за год! В горячей воде! А еще ел мороженое. — А также достал полтонны дрянного бурого угля и несколько шпал для растопки! Подозреваю, что это те самые шпалы, которые Менюш укладывал в 1944 году. — Он потянулся. — Я всегда любил делать то, что доставляло мне удовольствие, а когда это было невозможно, то мне доставляло удовольствие то, что я делал, — закончил он, ухмыляясь.
— Так ты проехал без билета?
Только теперь Папочка наконец заметил строгий взгляд дедушки. Он кивнул, да, без билета, так вышло. Мой дедушка тоже кивнул.
— А теперь пускай выйдет так, сын мой, что ты пойдешь на автобусную станцию, купишь билет и порвешь его.
— И что дальше?
— Ничего.
— И билет принести?
— Для чего?
— Показать.
— Зачем?
Он ушел, приобрел билет, разорвал; порядок был восстановлен.
Кстати, об этом порядке. Мой дедушка ел шоколад. Сидел в кресле за ширмой и уплетал втихаря. Я решил попросить немного:
— Дай, пожалуйста, мне.
— Эстерхази не просят.
— Хорошо, не прошу.
И чудо из чудес — он все равно не дал!
Хитроумный расчет диктатуры пролетариата на то, что депортация социально чуждого элемента побудит крестьян — в союзе с рабочим классом — еще пуще, и теперь уже в соответствии с предписаниями, ненавидеть своих вековых угнетателей и прогнивших насквозь господ, явно не оправдался.
Крестьяне, наоборот, прониклись к ним социально никак не дифференцированным чувством солидарности. («Не угодно ль пройти ко второй скамье от исповедальни, там оставлено кой-чего на зубок». — «Что, малец, столько кур отродясь, поди, не едал?») Ну а то досадное обстоятельство, что в собственном доме им приходилось спотыкаться о посторонних, крестьяне, во-первых, спокойно списывали на коммунистов, а во-вторых, почитали за честь.
Сообразно чему нам была предоставлена лучшая в доме комната, горница, хотя по бумагам положено было нас разместить в лепившейся
— В тесноте — не в обиде, — сказал дядя Пишта, не глядя в глаза сельсоветчику.
— Как знаете, Шимон, — вскипел молодой активист, — только смотрите не пожалейте!
Наверное, не было фразы, которую эти люди могли бы произнести без угрозы. Подай соль. У меня болит голова. Отведи в детский сад ребенка. Сегодня казнили твоего дядю. Скорее, это был знак последовательности, нежели злой натуры, ведь и впрямь угрожали они постоянно, независимо от того, что говорили, что думали, о чем врали. В этом вся диктатура: безотчетная угроза и безотчетный страх, у + с, угроза плюс страх — формула диктатуры; но не в том смысле, что одна половина страны угрожает другой или так называемая власть угрожает всем остальным, а в том, что все это непременно окутано душераздирающе жуткой неопределенностью, когда тот, кто угрожает, тоже боится, а запугиваемый — пугает, когда четко прописанные роли до крайности перепутаны, все угрожают и все дрожат, но притом есть палач, и есть жертва, отличимые все-таки друг от друга.
Какое-то время на двадцатипятиметровых просторах горницы дяди Пишты нам приходилось ютиться всемером. Большое серое одеяло делило комнату надвое, и дальняя половина за одеялом была империей, (тридевятым) царством деда, принадлежавшим ему безраздельно. Все считали, что это в порядке вещей. Сам он тоже. Мамочка, по-моему, так не считала, однако помалкивала. Бунтовать против деда было бессмысленно. (Впрочем, что считать бунтом! Иные великие человеческие извержения, напротив, бессмысленно сдерживать.)
Никто из Шимонов (включая бунтующую тетю Рози) не смел рта перед ним раскрыть. Боялись слово молвить. Хотя тот, по своим, правда, меркам, стал стариком сердечным и милым; но когда он заводил беседу с хозяевами, обычно по общепонятным и конкретным вопросам аграрного производства, те попросту обращались в бегство, стыдливо пряча от него лицо. Дед качал головой, не в силах уразуметь, в чем он допустил оплошность.
К матери все обращались по имени, считая ее не барыней, не графиней, не дамой (а уж ею-то она была несомненно!), но в первую очередь матерью. Напоминал о том восклицательно-голосистый знак — я, да и младший мой брат был уже в проекте, а может, и на подходе.
Отца называли господином доктором. Дядя Пишта непременно хотел величать его господином графом, но тот все же отговорил его. Старик подумал-подумал и с ухмылкой кивнул, будь по-вашему.
— Вы почему улыбаетесь, дядя Пишта?
— Просто так, господин доктор, — и при слове «доктор» подмигнул отцу.
— А я слыхал, будто смех без причины — не от большого ума. Или как, дядя Пишта?
— Верно, господин доктор, — и снова мигнул, — смех без причины — признак дурачины.
— Никак смешинка попала в глаз, дядя Пишта! — воскликнул отец. Они помолчали. — Так, стало быть, просто так, да не просто так? Иначе выходит… ну вы меня понимаете?!
Старик, прикрывая ладонью рот, захихикал:
— Понимаю… чего тут не понимать… хе-хе… господин… до-ох-тор…
Они разговаривали, словно бы опасаясь, что их подслушивают, дяде Пиште говорить намеками-экивоками доставляло явное удовольствие, отец тоже, пытаясь настроиться на некий мужицкий лад, видимо, ощущал себя в зачарованной атмосфере секейских анекдотов — как понимают и рассказывают их пештские горожане. Старый кулак потешался над тем, как он ловко обвел вокруг пальца гэбэшников, ведь когда он говорил «господин доктор», то имел в виду «граф».