Harmonia caelestis
Шрифт:
— От работы, — пробурчала, как обычно повернувшись к плите, тетя Рози.
Театрально ощупывая поясницу, мой отец по-старушечьи закряхтел:
— Ох-ох-ох, помираю! — Он пытался смеяться.
Тетя Рози не оборачивалась; на плите, как всегда, дел хватало, на то она и плита.
— Не помрете, — равнодушно сказала она.
— Что вы сказали, тетя Рози? — подскочил к ней отец, не любивший конфликтов, старавшийся избегать их или быстро заглаживать.
— А то, господин граф, что от мотыги еще никто не помер, господин граф.
— Тише, тише, — мужественно-трусливо
— Чего расшикались тут, нечего на меня шикать! — Тетя Рози, дюжая, с собранными в пучок волосами крестьянка в многослойной юбке, казалась мне старухой, ей было лет пятьдесят. Лицо ее так и пылало от гнева. Глаза же всегда искрились, что делало ее красивой или, во всяком случае, необыкновенной. — Раз он граф, значит, граф, и все тут. Чего вы хотите?! Какой он вам господин доктор, кого вы этим обманываете? Себя? Его? Или органы, АВО?
Она говорила на палоцском диалекте, который стал и моим родным языком, и АВО, ау-воу, звучало как лай, как скулеж.
— Граф, — кивнула она и, словно бы проверяя, правду ли говорит, бросила взгляд на отца. — Граф не должен мотыжить. — Или она повернулась к нему лишь теперь? — Не барское это дело.
Наступило молчание. Казалось, тетя Рози хотела сказать, что нашей семье здесь делать нечего. Мой отец смущенно топтался на месте, спорить было не с кем, да и нечего было сказать.
— Ну да, Розика, — попытался встрять дядя Пишта, — семья господина доктора — они же совсем… они же не эти… — Он замолчал.
— Что — не эти?! — накинулась на него жена, как будто родителей тут и не было. Мать со слезами кинулась в комнату, где оказалось полно народу (нас), она развернулась, выбежала во двор, бросилась в огород. Испуганный дядя Пишта смешно топотал ногами, как будто разучивал танец (курсы для начинающих), а тетя Рози невозмутимо смотрела на бегавшую, словно в амоке, мать.
— Тетя Рози, да что стряслось? — примирительно загудел мой отец.
— Ничего, — отвернулась она к плите, — ничего не стряслось, господин граф.
На это, опять же, сказать было нечего.
Около недели они не общались (включая и дядю Пишту!), а только здоровались. На рассвете родители отправлялись на картофельное поле, с заходом, пошатываясь, возвращались домой, руки их были обмотаны тряпками, словно у прокаженных. Мать, толкая перед собой живот, шла в летнюю кухню стряпать какие-то жуткие вещи, не зная еще, как готовить из ничего (как выяснится, это возможно!); с хозяевами они утром здоровались, вечером прощались, ничего у них не просили и не получали. Понятно было, что долго они так не протянут, но родители были молоды и поэтому легкомысленно полагали, что силы их бесконечны.
Но как-то вечером, когда усталый отец ввалился в кухню, тетя Рози сказала плите:
— Уж больно вы споро мотыжите, господин доктор.
— А что, нужно медленней?
— Не медленней, а размереннее, господин доктор. Как сердце бьется, — и лицо ее вспыхнуло.
С этого дня она помогала, чем только могла, объясняла им, как мотыгу держать, как портянки наматывать,
— Еду можно приготовить из чего угодно, Лилике. Все может быть вкусным, уж поверьте мне! — с горечью сказала тетя Рози, но глаза ее так и искрились.
Но самое классное — это, конечно, лапша с маком! Которую якобы я любил. И якобы только благодаря ей и выжил.
— Лилике, хотите я сделаю для ребенка жеванку из лапши с маком?
Лилике поблагодарила ее, хотя и не знала, что это такое. Мой отец знал, но молчал.
— Тетя Рози, а что это? Покажите, как ее делают.
— Жеванка она и есть жеванка, чего тут показывать?
Но все-таки показала — высунула широкий, как лопата, язык, будто глумясь над матерью, хотя в действительности хотела лишь, чтобы та увидела, что она делает.
— Побольше слюны, Лилике, это главное, и тогда жеванка будет мягкая, нежная, шелковистая, понимаете, Лилике?
Моя мать, словно урожденная графиня (каковой она не была), хлопнулась в обморок. Еще не хватало, чтобы ее единственного ненаглядного сына кормили этой клейкой слюнявой и темной (от мака!) дрянью!.. Отец взял ее на руки и, улыбнувшись (заржав, если честно), как Грегори Пек социалистического разлива, вынес из кухни.
Но со временем мать и сама достигла выдающихся результатов в приготовлении жеванки.
Хлеба, как людям низшей касты (интеллигенция плюс классовые враги), нам доставалось по 250 граммов, да и то если все остальные уже отоварились. Иногда дедушка брал меня за руку, и мы вместе шли в магазин. Он беспрерывно курил свою трубку. Мы вставали в конец очереди и так там и оставались, потому все вновь пришедшие вставали впереди нас, а если не делали этого, то горластая магазинщица Кендереши — «товарищ продавец», поскольку муж ее был председателем сельсовета, — предупреждала:
— В конце очереди стоят будапештские! — И мы снова оказывались в хвосте. Даже когда очередь заканчивалась, нам все равно приходилось ждать, во-первых, потому что нельзя было отослать нас в конец очереди, а во-вторых, потому что мог подойти кто-нибудь еще, более достойный хлеба, чем мы, а такими считались чуть ли не все.
Запах хлеба, его аромат — это что-то неописуемое. Так что мы с младшим братом с отведенным нам местом в очереди были несогласны, мой братишка не считал себя будапештцем, он родился в Дёндёше и за пределами села никогда не бывал (правда, Бодица однажды тайком свозила его в Пешт, но здесь об этом не знали), (места нашего появления на свет очень наглядно демонстрировали ход истории, колесо которой, как известно, нельзя повернуть назад: Будапешт, Дёндёш, Чобанка). Что касается меня, я опирался на «Отче наш» и требовал хлеба насущного. Мы ревели в две глотки. Смешанная публика сельмага со смешанными чувствами слушала наш концерт.