Харбинский экспресс

Орлов Андрей Юрьевич

Но Анна Николаевна поняла это молчание по-своему.

— Ну да, конечно, были там и военные… Но, по-моему, среди них ни одного действительно важного чина. Или… — она вдруг запнулась, — или нас просто хотели ограбить?

— Второе более вероятно, — сказал Павел Романович.

«Раз она не помнит о кольях, — подумал он, — не стоит и говорить. Это у нее произошло психическое вытеснение, согласно новомодной теории герра Фрейда. А коли так, зачем напоминать? Пусть думает — ограбление. Психическое

здоровье важнее правды».

— А тот полковник… Он был ваш знакомый? — спросил он.

— Василий Антонович? Что вы! Он у генерала Хорвата служит где-то по интендантской части. То есть служил…

Глаза у Анны Николаевны заблестели.

— Его супруга, Екатерина Ивановна, дружна с моей матушкой. У нас теперь плохо со средствами, и мама ее обшивает… Екатерина Ивановна очень добра, она и своим знакомым маму рекомендует, так что есть заказы…

— А ваш отец?

— Он пока что не с нами. Мы ведь жили до войны в Петербурге, на Стремянной. Вы в Петербурге прежде бывали?

— Я тоже там жил.

— О, извините. А мне показалось, будто вы москвич. У вас выговор московский.

— Верно, — сказал Дохтуров. — Выговор у меня точно московский. Я ведь в Белокаменной родился. А после университета перебрался в столицу.

— Вы — доктор?

— Да.

— А вы где жили?

— На Малой Посадской.

— О, я там поблизости часто бывала. В Народном доме и в Александровском парке. А еще, знаете, мы с подругой возле дома Кшесинской любили гулять. Представляли себя балеринами. Глупо, конечно.

— Так что с вашим отцом? — напомнил Павел Романович.

— Он служил по почтовому ведомству. Глаза были очень больные, но на войну все равно взяли, правда, оставили при штабе. Он нам часто писал. А потом попал в плен, вместе со всем штабом…

— И больше вы писем не получали, — закончил за нее Дохтуров.

— Нет! То есть да, получали. Правда, не скоро, мама уж хотела заупокойную заказать. А я отговорила — все-таки неизвестно, может, жив наш папа. Тогда грех! А на Святки мы письмо получили. Вот счастье-то было! Живой, из плена выбрался и будет к нам сюда добираться.

— Да как же письмо вас нашло?

— Привез один знакомый, с оказией. Он к нам на петербургскую квартиру заходил. Папа писал на тот адрес. Папа не знал ведь, что мы от большевиков вон куда убежали. А знакомый — знал.

— Наверное, ваш сердечный друг? — спросил Павел Романович. И сразу же понял, что угадал.

— Мы дружили… Он сюда в эвакуацию поехал из-за меня. А месяц назад его убили…

— Кто?

— Красные. В Чите, он туда по делам ездил. Мне рассказали, из-за сапог.

Повисла пауза.

А потом Анна Николаевна вдруг сказала:

— Вы думаете, я дурочка? Думаете, забыла,

для кого они колья готовили? Я все помню! И я бы сама их посадила на колья, вот так! А первым порядком — ту бабу в платке, что у них всем заправляла. Я как ее увидала, так и подумала, что она и есть самая настоящая вавилонская…

— Кто? — не понял Павел Романович.

— Блудница. Это в Писании сказано. Помните?

— А вы сами-то в храм ходите? — спросил Дохтуров.

— Хожу. В Свято-Николаевском так чудесно служат!

— Неужели каждое воскресенье?

— Нет. А вы?

— Я совсем не бываю. Не получается у меня молиться, — ответил Павел Романович.

— А знаете, я более всего Бога за государя молю.

— Да? А как же отец?

— И за папу тоже, конечно. Но за государя — в особенности.

— Почему?

— Уж очень жалко его. Все предали, все! Слышала, будто даже конвой императорский государя оставил. К матросам переметнулся! А ведь как он о них пекся! Еще бы: императорские казаки, золотая сотня… Подумаю — и будто кто сердце сжимает. Вы какие-нибудь новости слышали?

— О государе? Нет, ничего. Знаете, Анна Николаевна, — сказал Дохтуров, меняя тему, — я ведь зашел узнать, не надо ли вам чего.

— Мне? Как будто нет… Впрочем, нет ли у вас водки?

— Простите?

— Ну да, водки. Я думаю, выпью — и тогда, наконец, засну.

— Вы так уже поступали прежде?

— Нет. Но Екатерина Ивановна, я слышала, говорила маме, что от бессонницы хорошо помогает.

Дохтуров засмеялся.

Дроздова посмотрела на него и тоже улыбнулась.

— Я глупость сказала?

— Что вы, все правильно.

«Странно, — подумал Дохтуров. — Она говорит сейчас, как ребенок. Но она не была ребенком, когда под носом убийц мазала мне руки человеческим жиром. Там она была другой. И я не знаю, когда она мне нравилась больше».

— Знаете, — сказал он, — я вам пунш сделаю. Хотите?

— Хочу.

— А вы прежде пробовали?

Дроздова покачала головой.

— Понятно.

Он поднялся уходить, но Анна Николаевна вдруг остановила его, непринужденно потянув за рукав:

— Подождите! Я вспомнила, о чем хотела спросить.

— Да?

— Тогда, на хуторе, над лесом аэроплан кружил. Вы заметили?

— Заметил.

— Это был наш аэроплан?

— Должно быть.

— Отчего же пилот не вызвал помощь?

Вопрос был наивным. Причин могло быть великое множество, но теперь это неважно. Главное, они выбрались.

— Я думаю, когда-нибудь мы это узнаем.

Достать чаю и водки удалось не вдруг. Когда, наконец, пунш был готов, Павел Романович снова постучал в дверь купе мадемуазель Дроздовой.