Харбинский экспресс

Орлов Андрей Юрьевич

Увидел, что я на него смотрю, завизжал, замахнулся мечом.

Но я упредил. Наш офицерский револьвер, слава Богу, бьет самовзводом. Будь солдатский, времени взвести курок не хватило бы. А так вкатил я самураю свинец в лоб, прямо в повязку. От всей души.

Вылез наверх, а у самого поджилки трясутся. Понимаю — кабы не кот, состриг бы мне японец голову.

Девочку-китаянку мои драгуны тем временем солдатской шинелью укутали. Сдуру дали водки глотнуть, а у ней ведь язык отрезан! Чуть не задохлась от боли… И все

искала взглядом кота. Тянула к нам плошку и на фанзу кивала, в которой старик остался.

Чего она хотела, я так и не понял. Да и некогда было нам разбираться. Пошли назад на рысях. Китаянку с собой забрали, драгуны везли ее попеременно. А кота я сам взял, упрятал в седельную сумку: как-никак, жизнь он мне спас.

Вернулись обратно без неприятных встреч. Я дорогой мысленно составлял рапорт. Получалось, что истребили мы японских «стригунов», считай, почти без потерь. Двое бурят-добровольцев, да еще один легкораненый солдат-пулеметчик. Такие дела. А вот девочку-китаянку все же не сберегли. Умерла на другой день, как в полк воротились. Думали ее в китайскую семью устроить, да не успели.

Подполковник Петерс пообещал мне за сей героический рейд золотое оружие, а нижним чинам — Георгиевские кресты поголовно. Да только через несколько дней мы уже стояли на реке Шахэ, где довелось нам сшибиться с маршалом Оямой. Там подполковник Петерс был убит нашей же шрапнелью, а многим моим драгунам выпали совсем другие кресты. Иван Спиридонов тоже погиб: зарубил его в поле японский разъезд.

Я отделался дешево: пулей в плечо. Золотого оружия не получил, зато жив остался.

А кот с тех пор всюду при мне. Можете верить, можете нет, а только стал он для меня талисманом, много раз из беды избавлял. Да только это уже другая история.

* * *

— Ну, как вам? — спросил Агранцев. — Удовлетворены?

— Благодарю, — сказал Павел Романович. — Рассказ интереснейший. Да только, сдается, неполный.

— А вы не поп, чтоб я пред вами исповедовался, — хмуро ответил ротмистр.

Павел Романович помолчал, потом спросил:

— А отчего это кот ваш столь странное имя носит?

— Из-за книжек. Вычитал у одного немца, то ли австрийца, любопытную теорийку насчет взаимоотношений полов.

Все, дескать, в жизни этим вопросом определяется. Очень сия версия мне тогда приглянулась. Вот и назвал кота в честь ее основателя. Тем более что по кошачьей части он оказался большущий ходок. Кот, разумеется. Про немца не знаю.

— Кто ж тот основатель? — спросил Павел Романович, уже догадываясь, что услышит в ответ.

— Некий Фрейдус… Кажется, так. А имя у него — Зигмунд. Так что Зиги — вариант сокращенный, можно сказать — ласкательный.

Взгляд у ротмистра сделался задумчивым, словно имя Зиги навеяло ему некую мысль. Потом он сказал:

— Вы бы, доктор, сходили в соседний пульман, проведали мадемуазель

Дроздову. Что ни говори — а наш боевой товарищ.

Павел Романович и сам собирался, да решил, что час слишком поздний.

— Пожалуй, теперь неудобно. Ночь. Лучше завтра.

Ротмистр посмотрел испытующе, в глазах — чертики запрыгали.

— Милосердие нельзя откладывать на потом. В конце концов, чем вы рискуете? Постучитесь в купе, спросите, не надобно ли чего. И ретируетесь. Глядите, а то я сам пойду.

Павел Романович молча поднялся. Чувствовал он себя очень неловко.

Вышел за дверь, двинулся по шаткому вагонному коридору.

Сердце отчего-то вдруг застучало, во рту — пересохло. Павел Романович и подумать не мог, что сохранил способность к подобным переживаниям. Впрочем, будем честны: Анна Николаевна ему чрезвычайно нравилась. Как прежде только две женщины. Первая — Наденька Глинская, руки которой он когда-то собирался просить серьезнейшим образом. Это было очень давно. А вторая — та молодая баба из Березовки, погибшая злой смертью вместе со своим мальчиком. С тех пор никто его сердца не волновал. Конечно, жил Павел Романович не монахом, но все любовные приключения происходили так… случаем.

И вот сейчас…

Постучал он не сразу. Занес руку, да и замер. Прислушался — не раздастся ли сонное дыхание? Тогда и беспокоить нечего.

Не раздалось.

Постучал в дверь: не слишком сильно, но и не так, чтоб робко.

Анна Николаевна, оказывается, не спала.

Распахнула дверь, сказала:

— Проходите. — И сама села к окну. — Садитесь. Я так и думала, что вы придете.

— Почему?

— Да я о вас вспоминала.

— Приятно слышать.

— Это не комплимент. А потому, что, еще когда по лесу шли, все хотела спросить. Но не собралась, дыхания не было говорить…

— Спросите теперь.

— Теперь забыла. Представляете? Ужасно глупо. Никак не вспомнить…

Павел Романович пожал плечами.

— Такое случается. Ничего, потом вспомните. Если действительно важное.

Анна Николаевна вздохнула.

— А вам тоже не спится?

— Не спится, — признался Павел Романович.

— Вот и мне. Глаза слипаются, а уснуть не могу. Только задремлю и тут враз просыпаюсь, как от толчка. И все думаю, думаю… Поверить не могу, что это на самом деле случилось.

— Это вы про «Самсон»? — спросил Павел Романович, радуясь, что разговор завязался сам собой и нет необходимости задавать вопросы формально.

— Не только. Да и «Самсон», конечно! На нем столько людей было… Считаете, они все погибли?

— Полагаю, так, — сумрачно ответил Дохтуров.

— Да, наверно. Не могу без слез вспоминать — они все были такие милые. Веселые! Кому они помешали? Ведь дети и женщины!

Павел Романович промолчал. Ему сделалось холодно.