Хадават

Ковалев Вячеслав

Он покрепче схватил младшего, еще раз взглянул в глаза старшему, бросил последний взгляд на ЭТОГО и прыгнул. Прыгнул навстречу своей судьбе…

Ульк не спешил нападать. Он стоял, опустив руки, и смотрел на Макса. Покивал головой, будто пенял ему на что-то. Отошел в сторону, туда, где лежало тело Константина Арсеньевича, поднял его. Замер, разглядывая мертвое лицо. Макс наблюдал за его странными манипуляциями, ничего не предпринимая. Вокруг все странно замерло, даже грохот прекратился. Только пыль тяжело висела в воздухе. Будто тот, кто руководил этой свистопляской, тоже решил посмотреть, что там вытворяет этот тип. А тип постоял немного в легкой задумчивости, поднял на уровень

глаз голову Леонида (и как ее не завалило в этом бедламе), что-то сказал. Потом глянул на Макса, резко развернулся и прыгнул в сторону провала, образовавшегося на месте рванувших врат. Он провалился в эту темень, там что-то вздрогнуло, поверхность ее заходила возбужденным киселем, и Макс понял, что вот теперь точно капец! Он еще успел пробежать несколько шагов, разделявших его и монаха, схватил того за ворот и рванул что есть силы в безумной попытке поднять тяжеленное тело. И в этот самый момент рвануло. Время на сей раз не играло в свои привычные игры: не ускорялось и не замирало, как при стоп-кадре. Просто посреди темного провала вдруг возникла радужная точка, в одну секунду расширилась, став ослепительно-белой, и взорвалась тысячами, миллиардами звезд. «Красиво, блин. Рядом с такой красотой и помереть не страшно», – еще успел подумать Макс.

Эпилог

Сознание возвращалось к нему постепенно. Первое, что он почувствовал, был привкус крови. Солоноватый привкус, который ни с чем не спутаешь. Потом проснулось осязание. Он лежал на чем-то твердом, но не на камне, под руками колыхалось живым ковром что-то мягкое, шелковистое, как молодая трава. Следом наступила очередь запаха. Да, точно. Так пахнуть может только трава. Теперь – слух. Тихо. Только где-то далеко, на самом краю сознания, какой-то очень знакомый звук. Кузнечик! «Черт меня побери, это же кузнечик стрекочет! Пора открывать глаза». Медленно, осторожно. Он ждал, что свет резанет по ним, как это обычно бывает, но ничего такого не произошло. Смотрелось легко, глаза и не думали пугливо жмуриться, а неизбежные в этих случаях слезы куда-то запропастились. Небо. Чистейшее голубое небо. Без единого облачка. Благодать, да и только. Полежав так немного, он пришел к выводу, что вставать все равно придется. Не проваляешься же здесь всю жизнь. Кстати, интересно, он вообще – жив? Или он уже в раю? Или в аду? Кто сказал, что ад – это обязательно сковородки? Это было бы слишком просто.

Медленно, не торопясь, Макс сел и осмотрелся. Вокруг стелилась бескрайняя степь, покрытая изумрудного цвета травяным ковром. Над ковром, в свою очередь, раскинулось чистейшее голубое небо. Краски были настолько яркими и нереальными, что Макс решил, будто у него глюк. К тому же он ощущал некую странность правда пока не мог сообразить какую. Так. Трава. Это понятно. Небо. Тоже понятно. Красивое такое небо, на котором нет ни одного облачка. И солнышка, что характерно, тоже нет. Вот тебе и странность.

– Нравится? – услышал он у себя за спиной.

Спокойно, даже с некоторым достоинством повернулся – мы, мол, ужо пуганные, че нам дергаться? – и узрел босоногого пацана, оседлавшего здоровенный валун и с наслаждением смакующего леденец а-ля «чупа-чупс». Пацан был смугл, имел иссиня-черные волосы и яркие, под стать небу, голубые глаза.

– Так что, нравится? – повторил пацан, уставившись на Макса.

– Ничего так. Слушай, малый, а я тебя нигде раньше видеть не мог?

Реакция пацана была странной. Он задрал голову, залившись таким чистым и непосредственным смехом, что Макс даже позавидовал. Он так смеяться не мог никогда. Содрогаясь от хохота, пацан сполз со своего валуна и продолжил смехотерапию прямо на земле, как говорится, матушке. Макс подождал, пока тот успокоится.

– Нет, вы только подумайте, господа хорошие. Он меня еще и спрашивает. Мы ж с тобой теперь, считай, родственники. Кровные! –

Пацан воздел к небу до половины обсмоктанный «чупа-чупс». А ты меня не узнаешь! – Он изобразил на лице некое подобие страдания.

– А ты помолодел, – хмыкнул Макс, понимая наконец, кто перед ним.

– Твоими стараниями, мой друг, твоими стараниями. – С его лица можно было писать картину: лучезарное счастье, как оно есть.

– Я вот тут подумал, что так и не знаю, кто ты и как тебя зовут. И потом, я думал, ты оставил меня в покое.

– А я оставил. – Он догрыз свой «чупа-чупс», повертел палочку в руках, примеряясь, куда бы ее забросить, и сунул в карман. – Красотища такая, и сорить не хочется.

– Нелепый у тебя видок.

– Да? А мне нравится. Отражает суть. Мои убеленные сединами сородичи считают, что я как был пацаном, так и остался.

– Давай к делу, – перебил его Макс, – ведь не просто так ты меня сюда вытащил.

– Я здесь ни при чем. На этот раз никто тебя никуда не тащил. Сам попал. Я просто придал этому месту более привычный для простого человека вид.

Он замолчал на некоторое время, поморщился, потер лоб. Веселость как рукой сняло. Сейчас перед ним сидел очень серьезный мальчишка с глазами глубокого старика.

– Ладно, – он снова потер лоб рукой, – к делу так к делу. Я расскажу тебе одну историю, по старой дружбе. Начало – про изначальное единство вселенной, многообразие жизни, про связь между разными ее отражениями, то бишь мирами, я опущу, если не возражаешь. Перейду сразу к нашим, как говорят у вас, баранам. Итак, отражения, они же параллельные миры, иные измерения, соседние вселенные, кому как больше нравится. Отделенные друг от друга. Но оказалось, что некоторым существам эти препятствия и не препятствия вовсе. Драконам, например. И еще кое-кому.

– Тебе, например.

– Мне, например. Только понимаешь, это не так просто – ходить везде. Сил требует, да и умения. Вот и нашлись умельцы, которым захотелось перескакивать из одного мира в другой без особых затруднений. Так появились врата. Какое-то время эти самые умельцы путешествовали в свое удовольствие, утоляя жажду познания. Смотрели, изучали, сравнивали, иногда вмешивались, затевали свои собственные игры. Только игроками там были живые существа.

– Такие, как я, например.

– Такие, как ты, например. Кто-то считал их богами, кто-то демонами, особо испорченные – удивительными, необъяснимыми силами природы. Хотя они такие же боги, как и мы с тобой. Куда уж. Так… – он покрутил пальцами в воздухе, – ну да ладно. Так вот. В один прекрасный момент вдруг оказалось, что по проложенным дорожкам шастают не только они. Так бывает. Всегда находятся те, кто хочет прокатиться без билета. Тем более что никаких билетов на этих дорожках и не было. Сначала их это позабавило. Но потом, к своему удивлению, они обнаружили, что самозваные пешеходы-безбилетники тоже играют там во что-то. А еще через некоторое время они вдруг заметили, что и их – их! создавших все эти стежки-дорожки, калитки-врата-переходы, втянули в чужие игры. Втянули те, кого они привыкли считать примитивами. А теперь оказалось, что эти примитивы наловчились довольно умело дергать за нитки, заставляя наивных умельцев делать то, что им нужно. А умельцы на то и умельцы, что могут много такого, чего не могут… – Он запнулся, явно подбирая слова.

– Простые смертные, – подсказал ему Макс, – ты ведь это хотел сказать?

Тот кивнул и улыбнулся:

– В общем, да. Хотя сам понимаешь, парня, который в состоянии подчинить себе более могучие силы, простым уж никак не назовешь. Так вот, умельцы обнаружили, что ими стали манипулировать разные там древние маги, колдуны, святые подвижники. И не все они были образцами добродетели, сам понимаешь. И вот те самые умельцы решили с этим делом покончить.

– А где связь? – встрял Макс.