Гвардеец - Дороги Европы
Шрифт:
Перекусив вяленым мясом и сухарями из запасов, принялись дожидаться вечера. Чтобы скоротать время, легли спать, оставив на часах Михайлова. Ему предстояла самая лёгкая часть операции: устроив поджог, он должен был вернуться и ждать нас на этом месте.
Пан Дрозд и гренадеры дрыхли без задних ног, я поворочался и тоже заснул. И снилась почему-то всякая ерунда – объятый пламенем дом, трое погорельцев, среди которых девочка, отправившая меня прямиком в пекло за щенком по кличке Митяй. Я увидел её благодарные глаза, девушка набрала полную грудь воздуха и голосом Михайлова сказала:
– Просыпайтесь, господин
Одевайся, умывайся и на дачу собирайся… Хотя какая там дача! Или я брежу спросонья? Нет, не зря говорят, что накопленная усталость хуже СПИДа. Устал я, ничего не попишешь.
– Встаю, спасибо, – я потянулся и спросил:
– Остальных хоть разбудил?
– Как не разбудить, разбудил. Я ить их самыми первыми на ноги поднял, вам чуток доспать выпало. Кто знает, удастся ль ещё сёдни глаза сомкнуть.
– Главное не навсегда их закрыть.
– Скажите тоже, господин сержант! – испуганно охнул гренадер.
– Шучу, Михайла, шучу. Самому жить охота.
И это мягко сказано. Нет, смерти я не боюсь, в конце концов, её не минуешь и глупо бояться того, через что рано или поздно (лучше поздно) пройдут все. Но надышаться хочется.
Я плеснул на лицо водицы, сгоняя остатки сна, размял затёкшие конечности и с удовольствием зевнул. Вечерело, ещё немного и станет темным-темно, будто кто-то в небесных сферах в целях экономии выключит свет. Михайлов, который из всей нашей компании выглядевший наиболее свежим, изготовил факел, с помощью которого мы собирались запалить амбар. Для этого он связал вместе пучок сухих берестяных лучин, обмотал верхнюю часть паклей и облил лампадным маслом. Нашарив в кармане огниво, выкресал мертвенно-синий колыхающийся на ветру огонь, полюбовался, будто на красну девицу и, затушив, произнёс:
– Господин сержант, я пошёл.
– Давай, не подведи, – напутствовал я его.
– Храни нас Господь, – перекрестился Михайлов и, ступая легко, по-кошачьи, исчез в кустах.
Мы сели на лошадей и стали дожидаться сигнала. Лошадь подо мной дрожала, я похлопал её по крупу и ласково сказал:
– Потерпи, милая, немного осталось. Она благодарно фыркнула и затрясла большой головой.
Полыхнуло здорово, огненное зарево взлетело до облаков. Послышались крики – мужские и женские, сначала изумлённые и близкие к панике, но почти сразу прекратились. Кто-то, оценив обстановку, уже начинал отдавать короткие, но дельные распоряжения.
– Молодец Мишка, справился, – удовлетворённо отметил Чижиков.
Его ноздри раздувались в предвкушении хорошей драчки. Он хлопнул по щеке, оставив на небритой коже кровавый след, выругался:
– Разлеталось, комарьё. Живьём сожрут, не подавятся.
– Ничего удивительного: болото рядом, – снизошёл до ответа пан Дрозд и посмотрел на меня. В его глазах ясно читался немой вопрос – пора?
– Поехали, – сказал я и ударил по бокам кобылицы коленками.
Сильное тело лошади устремилось вперёд, землю тряхнуло под ударами копыт, порыв ветра перехватил дыхание. Эх, хорошо! Надо родиться поэтом, чтобы описать восторг и упоение, охватившее нас в этот миг.
Дорога уходила за спину. Лошади мчались быстрее пули. Я пригнулся к холке, чтобы не угодить под хлещущие ветки, прищурился, вцепился в поводья со всей силы, пытаясь не вылететь из седла, слиться
Всё было как во сне. Лес наполнился шумом, скрипом, треском, рёвом. Ветер свистел в ушах. Шуршала сминаемая трава. Мимо, будто картинки в калейдоскопе, проносились деревья, некорчёванные пни, непонятные, похожие на каких-то монстров из фильмов ужасов образы. Фантазия, подстёгиваемая бешеным темпом, выдавала одну чудовищную фантасмагорию за другой. Гренадеры вскриками поощряли лошадей, и те послушно неслись в озаренную всполохами горящего амбара деревню.
Жители были слишком заняты пожаром, мы вылетели на опустевшую улочку, под радостный лай деревенских собак, которым и без нас хватало развлечений. Встречных почти никого, только молодуха, спешившая с коромыслом на огонь, с криками заскочила в избу и больше не показывалась.
Я прискакал первым, спрыгнул с коня и с обнажённой шпагой бросился к дверям, чувствуя за спиной взбудораженное дыхание Карла и Чижикова. Гренадеры отставали от меня на считанные секунды.
– Ну, держитесь!
Я с разбегу врезался в дверь, она неожиданно легко поддалась, слетела с петель. Меня по инерции пронесло вперёд, я ввалился в дом прямо на сорванной двери, не удержался на ногах и упал, придавив что-то мягкое. Это оказался один из фальшивомонетчиков. Не обращая внимания на жалобные вопли снизу, вскочил и ринулся дальше. По бедолаге, распластанному на полу, протоптались гренадеры и пан Дрозд. Они ворвались, и в комнатушке враз стало тесно. Потолок был высоким, как раз для моего роста, а вот о шпаге пришлось пожалеть почти сразу, размеры помещения делали метровый клинок неудобным оружием.
Голландец, толстенький, на маленьких ножках, при свечах рассматривал свежечеканенные монеты. Парика на нём не было, и лысая голова походила на облетевший одуванчик. Завидев меня, толстяк подпрыгнул с лавки как ужаленный. Подслеповатые глаза округлились, лицо побледнело.
– Что такое? – крикнул.
Один из его подручных лежал под дверью и не подавал признаков жизни, второй отсутствовал.
– Возмездие по делам вашим, – не вдаваясь в подробности, сказал я. – Где маточники и чеканы?
– О чём вы говорите? Какие маточники? – начал запираться голландец, но кулак Чижикова мигом превративший нос иностранца в окровавленную кашу из мяса и костей, заставил его прекратить волынку.
Воя от боли, мастер достал требуемое. Я положил маточники в карман, нашарил взглядом кузнецкий молот и приказал Чижикову расплющить чеканы. Долго уговаривать не пришлось. Гренадер поплевал на ладони, взял в руки молот и в два удара привёл главную ценность фальшивомонетчиков в состояние полной негодности.
Карл тем временем устраивал поудобнее бочонки с порохом, пан Дрозд всё больше оставался в наблюдателях, изредка посматривая в окно, следя за улицей и брошенными без охраны лошадьми.
– Где другой помощник? – спросил я.
– Пошёл на пожар. Я велел ему помочь жителем, – прижимая к ошмёткам носа шёлковый платок ответил голландец.
– Его счастье. Пан Дрозд оторвался от оконца.
– Барон, заканчивайте. Сюда валит толпа. Через минуту-две она будет здесь.
– Хорошо, – кивнул я. – Михай, приступай.