Гувернёр
Шрифт:
Ничего не оставалось, как вернутся домой.
Бросив куртку на диван, Луи, принявшись расхаживать по комнате, едва ли на стену не лез от раздирающих его чувств.
Скорпиус же, что удивительно, начал понимать все раньше друзей. Воистину редкость.
Вытащив из шкафа похрапывающий портрет, завернутый в простыню, Скорпиус, сдернув ткань, громко позвал:
– Дедушка Фламель!
Фламель, приоткрыв глаз, завидел ненавистную ему физиономию гувернера и всхрапнул еще громче.
– Ал, тащи паяльную лампу, – совершенно другим голосом
Луи, не поняв, с чего бы Скорпиусу запугивать портрет алхимика паяльной лампой, немало удивился, но спрашивать не стал.
– Что тебе, нехристь? – буркнул Фламель. – Небось уже продал мой рецепт камня каким-нибудь богатеньким снобам?
– Не дождетесь, – пообещал Скорпиус. – А у вашего чудо-камня есть побочные эффекты?
– О, конечно, – обрадовался возможности ляпнуть что-нибудь гаденькое, произнес Фламель.
– Какие?
– Проблемы с эрекцией.
– Да что вы гоните! – возмутился Луи. – Проверено, с эрекцией все в порядке.
Скорпиус, машинально достав смартфон и включив диктофон, тихонечко забубнил:
– Запись номер двадцать восемь. Посредством экспериментальных потрахушек Луи Уильяма Уизли с объектом предположительно женского пола, удалось выяснить, что воздействие философского камня не имеет негативных последствий, в частности, не влияет на эрекцию.
– Вы что, идиот? – вскинул брови Фламель.
– Я ученый, – возмутился Скорпиус.
– Какой? Алхимик?
– Нет, мать вашу, специалист в области изучения эрекции. Членовед. Хуевик. Хренолог. Называйте, как душе вашей угодно, – саркастично протянул Скорпиус.
Альбус захохотал, прошептав свое извечное: «Педик».
– Но, давайте к сути, – напомнил Скорпиус, щелкнув по портрету пальцами. – Короче, после воскрешения Луи не реагирует на полнолуние.
Фламель критически взглянул на Луи, как недовольный врач, собирающийся поставить ему диагноз.
– А вы чего ждали, юноша? – гаркнул алхимик. – Благодарите мой рецепт и Бога за то, что философский камень избавил вас от этого недуга.
Луи словно обухом по голове ударили.
– Избавил? – прошептал он.
– Вне всяких сомнений, – кивнул Фламель. – Вам дарована новая жизнь, с чистого листа. Эликсир бессмертия излечивает все.
– Но это не болезнь! – в который раз крикнул Луи.
– Милый мой глупый оборотень, человек заражается ликантропией через укус. Заражается – ключевое слово! Вы можете рассматривать это как угодно, но всегда помните, что ликантропия – болезнь. А лечить ее или наслаждаться ею – сугубо ваше дело.
Ал с беспокойством взглянул на кузена, который заторможено моргая, опустился на диван.
– Вам даровали второй шанс, – заверил Фламель, растягивая слова. – Пользуйтесь.
– Ну, зато сможешь помириться с Биллом, – напомнил Скорпиус, потому как неловкое молчание требовало хоть какого-то звука.
– Это будет значить, что я отказался от своих убеждений, – горько сказал Луи. –
– И что? – спросил Ал, поставив перед ним чашку чая.
– И я теперь не дам ему принять меня человеком.
Луи, будучи неглупым и проницательным, понимал, что друзья понимают его не во всем, по крайней мере не видят большой трагедии в случившемся, а поэтому лишь сказал:
– Это не болезнь.
– Мы понимаем, – кивнул Скорпиус.
– Но не очень, – понимающе сказал Луи. – Эта «болезнь» дала мне новую семью. А сейчас? Я своим не нужен, потому что я оборотень. И стае не нужен, потому что уже не оборотень.
Допив чай, он, дождавшись, пока соседи закроются в своих комнатах, бесшумно покинул квартиру, чтоб просто пройтись, подумать. И остался, как и хотел, незамеченным. Не дай Бог, друзья подумают, что у него душевная травма.
Ноги сами завели его обратно во все тот же крохотный лондонский лес, в котором он часто встречал полнолуние и в котором же, рано утром, просыпался от холода и легкой боли в теле.
«Самый странный в мире бывший оборотень» – невесело усмехнулся Луи.
Ну хоть живой, и то хорошо.
Хоть оборотни и не помнят своего полнолуния, Луи инстинктивно знал, что у каждого свой вой, рык, скулеж. Этот вой он узнал бы даже если рядом выли десятки оборотней. Даже если бы вой заглушал звук набата или гул оркестра.
Судьба насмехалась, утирала слезы смеха со всевидящих глаз.
Волчица, по сравнению со своими собратьями была мелкой, да и при жизни человека была женщиной невысокого роста, но достигала Луи до середины спины, такую с собакой не спутаешь. Она высунула морду из зарослей колючего куста и, уткнувшись Луи носом в руку, зарычала, стоило ему обернуться.
– Ну не рычи на меня, – буркнул Луи, чуть улыбнувшись. – Между прочим, ты опять сама меня нашла. И опять здесь же.
И протянул руку, дотронувшись кончиками пальцев до жесткой черной шерсти.
– И даже руку не отгрызешь?
Безумная идея, осенившая Луи, до этого момента считавшего себя адекватным, не свершилась бы никогда, не знай он, что в случае чего повторно умереть не сможет.
Тот факт, что оборотень не кинулась на него только потому, что на инстинктивном уровне помнит его, как собрата, Луи не воспринял как подарок Фортуны и не спешил по-быстрому слинять, чтоб не подвергать себя опасности, а лишь, усмехнувшись, щелкнул волчицу по носу.
Обалдев от такой наглости, волчица взвыла и, вцепившись ему в руку, повалила наземь.
Боль сильная, но что-то в ней такое есть. То ли воображение разыгралось и подействовало на ощущения, то ли взаправду, но укус словно обожгло огнем, который тут же разлился по телу жаром.
– Хорош, – ляпнул Луи, стиснув зубы и отпихнул морду волчицы.
Оборотень, снова рыкнув, недовольно оскалилась, словно понимала каждое слово и, вдруг улегшись рядом, принялась по-собачьи, зализывать нанесенную ей же рану.