Губкин
Шрифт:
Губкин любил сложных людей, одолевших не одну преграду на жизненном пути своем к науке; к Дмитрию Васильевичу он неизменно чувствовал симпатию, хотя отношения их далеко не всегда были гладкими. Не раз в период с 1923 по 1930 год совершали они совместные походы по Кавказу, и в письмах Ивана Михайловича к Варваре Ивановне после слова «Голубятников» иногда следуют раздраженные тирады. Покладистостью характера Дмитрий Васильевич не отличался. В конце 20-х годов он занял решительно антигубкинскую позицию в вопросе о поисках нефти между Волгой и Уралом; он был убежден, что это бесполезная трата денег, так нужных для развития старых «классических» мест нефтедобывания. В обстановке обостренной дискуссии, отнюдь не схоластической, голос Голубятникова прозвучал весомо.
Умер он в 1933 году; журнал
Бакинцы вообще спорили бойко, с авторитетами не очень-то считаясь; решительный Серебровский спорил даже с Внешторгом, осуждавшим его политику «прямых выходов за границу». Заручившись поддержкой Ленина, он вел непосредственную торговлю с Турцией (точнее, с французскими и итальянскими конторами, находившимися в Турции). Первое судно — танкер «Джорджиа» — снаряжал сам и сам на нем приплыл в Константинополь. Здесь ему показали лагерь бывших врангелевских солдат; и в хозяйственном уме Серебровского зародилась еретическая идея. На промыслах страшная нехватка рабочих рук, что, если… Кроме того, это ослабит вражий стан: белые генералы Кутепов и Покровский собираются использовать запертых в лагере солдат по-своему… Александр Павлович начал агитацию и отбор. Со вторым рейсом он привез пять тысяч репатриантов; они обязались два года работать на промыслах; после этого им разрешалось уезжать куда угодно. «Мало кто из них захотел потом уехать из Баку, — отмечал в своих воспоминаниях Серебровский, — большинство осталось работать на промыслах, многие стали членами партии…»
Встречать бывших врангелевцев высыпал весь город; бакинцы всегда славились любопытством. Газета прислала репортера. Его отчет полон удивления: «Тут и типичные поволжские крестьяне, и стройные донские казаки, и калмыки в ухарских с красным околышком казачьих шапках и с красными лампасами на брюках, и смуглые молодцеватые кубанцы».
Поселили их в свободных бараках. Иван Михайлович заходил в них, пытливо и с надеждой всматривался в лица парней, слабо и нетерпеливо ожидая узнать вдруг знакомые черты родного лица… Кто знает… Ведь может быть… Расспрашивал. Описывал приметы. Видел кто-нибудь человека с такими приметами? Нет, никто не встречал такого никогда… Попросил список всех прибывших. Внимательно его прочитал.
Список этот он взял с собой в Москву. Много раз его просмотрел. Все казалось, а вдруг пропустил? Нет. Фамилии, которую он искал, в списке не было. Возвращался он через Ростов, неподалеку от которого несколько месяцев назад погибли в стычке три сотрудника КМА…
С собою вез он письмо Смилги Ленину. «По приезде в Москву я поспешил передать это письмо Владимиру Ильичу. Вскоре после этого он вызвал меня к телефону, и я подробно поделился с ним своими впечатлениями, вынесенными из поездки в Баку и Грозный».
Началась зима. Наступил новый год — 1922-й. В полутемных коридорах Главконефти разговаривали о Баку, а в кабинетах негнущиеся пальцы вписывали в графы цифры, поступающие оттуда, о добыче на промыслах. Из месяца в месяц цифры росли. «Соколиный взлет кривой добычи», — радовался Губкин.
Глава 40
Уже из описания первой поездки Ивана Михайловича в Баку должно быть заметно, с какой охотой отдавал он свой труд, себя коллективному, артельному, общинному делу, каковым, в сущности, и было восстановление азербайджанской промышленности, выволакивание ее из тенет разрухи. Все бы должно в таком деле делиться поровну — и тычки и пряники, но — такова благодарная человеческая память! — в воспоминаниях того же Абрамовича, того же Кремса или академика Якубова (все они тогда только начинали свою карьеру!) имя Ивана Михайловича повторяется через строчку, так что поверхностному взгляду вполне может привидеться, что он-то один на себе и выволок! Правда, могут возразить, дескать, большая часть таких воспоминаний заранее затевалась для специальных сборников, посвященных памяти Губкина, и тут уж неприлично бы даже обойтись без фимиама. Но
В последние месяцы своей жизни Иван Михайлович торопливо создавал сводную работу «Урало-Волжская, или Восточная, нефтеносная область», обещавшую стать лучшим его произведением. Рукопись осталась незаконченной; половина ее отдана историческому очерку — разбору исследований и теорий предшественников. Кто знает, сократи Губкин историческую часть (по традиции считающуюся малозначащей в научном сочинении) — у него, возможно, высвободилось бы время для одной-двух глав, уже созревших в уме его, но так и не успевших лечь на бумагу.
Негоже и нам выставлять Губкина на пустом месте, как невольно получается у иных биографов. Еще при жизни имя Губкина стало легендарным; после смерти оно стало легендой, а подретушированная фотография скуластого человека в очках приобрела иконописные черты и, вставленная в рамочку, торжественно и сурово покачивалась впереди молебных шествий. Надо осторожно ваточной, смоченной в спирте, смывать ретушь.
Губкин не в одиночестве раскрыл тайну Курской магнитной аномалии; он даже не первый возглавил комиссию по изучению аномалии — он подхватил ее в какой-то критический момент ее существования и со свойственными ему размахом и энергией вдохнул жизнь и веру в ее работу и защищал ее в боях с власть имущими скептиками.
«Доносят Бела города купцы Иван Авдеев сын Гинкин, Дндрей Данилов сын Попов, Андрей Степанов сын Юдин, да Федор Меркулов сын Болотов, а о чем тому следуют пункты…» — так начиналась бумага, поданная в Петербургскую берг-коллегию 9 сентября 1742 года. Пунктов следовало всего два, зато к ним купцы приложили «руду, которой взяли фунтов с пять, и вышеописанные нами руды объявляем при сем доношении».
Пробирер Александр Дунилов «оные руды пробовал» и рапортовал, что «явилось свинцу ис центнеру пятнадцать фунтов». Свинцу! Невежественные куряне полагали, что обысканная ими руда железная? Обознались! Самый ранний из найденных архивных документов повествует о том, как отвергнута была попытка явить свету курское железо. И с этого, пристегиваясь звено к звену, пошла виться цепочка злоключений: стычек, злобных или беззубых меж верующими и неверующими в курский клад. Дееписание любого открытия полно драматизма, который складывается из человеческих судеб и, из надорванных человеческих сил. Разве все это охватить? Если нужно изложить поелику возможно короче «предгубкинскую» историю КМА, то это должен быть рассказ о голубоглазом профессоре с окладистой бородой, про которую говорили — «как у Стасова».
Рассказ о том, как магистр физической географии, знаток земного магнетизма фанатически увлекся тайной верчения компасной стрелки близ сел Кочетковка, Непхаево, Щигры, Новый Оскол. «На всем белом свете нет ничего подобного; ученые приезжали сюда, как в Кунсткамеру: здесь магнитная стрелка не показывает на север и юг, как бы следовало, а на восток и запад». Как поверил (не имея никаких данных!) в железорудную природу необъяснимого явления, зажег речами своими тугодумную Курскую управу, добился бурения. Потерпел крах (скважина не дошла каких-нибудь ста метров до рудного тела, но кто ж тогда мог об этом знать!), наслушался истерических попреков от помещиков (а некоторые из них начали уже спекулировать своими землями) и высокомерных — от Геологического комитета. Геолком прежде всего блюл принципы чистой науки (против которых, как мы уже знаем, ополчился потом Губкин — сначала довольно мягко, позже яростно и, увы, не всегда справедливо). Популярнейший профессор И.В. Мушкетов предупреждал, чтобы чисто научную проблему не связывали с надеждой «на открытие несметных богатств». Заниматься изучением Курской аномалии, бесспорно, надо, но как чисто научной проблемой! Известные сотрудники Геолкома С.Н. Никитин и Ф.Н. Чернышев в печатных отзывах пытались обосновать гипотезы нерудного происхождения аномалии. В запальчивую минуту магистр произнес фразу о «казенной науке», противостоящей «университетской», — этого ему простить не могли…