Губкин
Шрифт:
От огня бакинские промыслы, к счастью, уберегли; но пожар случился в здании геологического бюро; сгорел архив.
Еще один удар! Пропали карты, стратиграфические колонки, профили, отчеты… Геологические изыскания, ведшиеся до революции бессистемно, насчитывали все же многолетнюю историю, и, приведя в порядок документы, можно было составить номенклатуру пластов, без чего немыслима правильная эксплуатация. Прежнюю геологию покойный инженер Ушейкин в насмешку называл «горизонтальной» (то есть крайне невежественной: человек, хоть немного знакомый с законами тектоники, понимает, что горизонтальной геологии быть не может.
Ушейкин умер от тифа. Друзья, разбирая его письменный стол, нашли груду тетрадей, блокнотов, незаконченных рукописей, содержащих ценные сведения. Все это перенесли в здание бюро, и ушейкинский архив дал начало громадному архиву Азнефти, ныне одному из самых образцовых в стране.
(В это же время Губкин узнал о смерти — тоже от тифа — Сняткова, милого скромного человека, специалиста по углю, с которым вместе ездил в Америку. И вместе трудной дорогой, мучительно пытаясь угадать, что ожидает их там, пересаживаясь с парохода на пароход, возвращались на родину… Тиф унес С.А. Бубнова, опытного горняка, много сделавшего для разведки Курской магнитной аномалии, и В.С. Морозова, сопровождавшего Ивана Михайловича в кавказских маршрутах еще до революции. Иван Михайлович возлагал на него большие надежды, верил в его талант.)
Серебровский еще об одном предупредил: зря по городу не шатайся, постреливают… Как можно было удержаться? Губкин поднимался к армянскому кладбищу, оттуда открывался вид на бухту, на море; солнечные лучи посверкивали на волнах, и глаза Ивана Михайловича под очками слезились. Он выходил за ограду, присаживался на минутку в тени каштана. С разных точек вода в бухте кажется то более синей, то менее; зеленые гряды водорослей то пропадают, то появляются.
Летят к берегу белые буруны — неистощимо и невесомо.
Остановился Губкин в гостинице «Новая Европа» — неподалеку от редакции газеты «Бакинский рабочий» на улице Милютина. Вставал рано, облачался в толстовку, обувал американские краги, голову покрывал белой панамкой. У крыльца уже ждали его товарищи. И на целый день уезжали на промыслы, ходили по холмам, останавливались у буровых, спорили, какую закрывать напрочь, из какой выкачать воду… Чертили наскоро на миллиметровке разрезы — короткими черточками обозначая водоносные горизонты, густыми точками — нефтеносные песчаники.
Вечером Губкин забегал в редакцию — сюда стекались дневные сведения: сколько добыто, сколько отправлено на заводы и сколько тарталыциков вышло на работу. Тартание нефти самая тяжелая и грязная работа на вышке; найти охотников на нее было трудно. Даже за большие деньги трудно было купить продукты. Фунт чурека стоил два миллиона. По детской карточке выдавали полфунта хлеба в день, а в месяц полкило рису и полкило сахару.
Газета ежедневно на первой полосе давала сведения о добыче и о количестве вышедших на работу тарталыциков.
Редактировал ее Петр Иванович Чагин.
Недавно он скончался.
(Мне доводилось с ним беседовать. Выписываю из своего блокнота; вот каким запомнился Губкин Петру Ивановичу: «Красивый старик. Простое откровенное лицо. Благородная седина. Крепкий, кряжистый. Однажды
Чагину не было тогда и двадцати пяти, а выглядел совсем мальчишкой; наверное, поэтому Губкин ему показался «стариком». Чагин умел привечать людей; у него долго жил Есенин.
В «Стансах» поэт писал:
Недавно был в Москве, А нынче вот в Баку. В стихию промыслов Нас посвящает Чагин. «Смотри, — он говорит, — Не лучше ли церквей Вот эти вышки Черных нефть-фонтанов. Довольно с нас мистических туманов, Воспой, поэт, Что крепче и живей.К 1925 году, когда Сергей Есенин поселился в Баку, вышки черных нефть-фонтанов уже ожили; в двадцать первом они почти бездействовали.
Губкин был молчалив, собран, резок. Когда он приехал, на набережной было много кафе; вдруг вышел приказ: все закрыть. Город быстро менялся, искал себя.
Многое умиляло; раньше, например, можно ли было прочесть в газете, сколько тарталыциков вышло на работу? Никогда. Или такое на заборе объявление: «Во вторник, в 6 вечера, в большом зале Дворца труда культотдел АСПС устраивает лекцию инженера Апресова на тему «Геология нефти». Вход для членов профсоюза бесплатный».
Апресова Иван Михайлович знал еще до революции.
В геологическом отделе Азнефти постепенно складывалось содружество сильных специалистов — молодых и не очень молодых, но никому пока не известных: Креме, Абрамович, Капелюшников… Матвей Капелюшников носился с казавшейся невыполнимой идеей перенесения двигателя на дно (забой) скважины. До сих пор двигатель, осуществлявший бурение, находился на поверхности, долото, вгрызавшееся в грунт, крепилось к колонне труб — и вся махина тяжело вращалась. Капелюшников хотел придумать такую схему, чтобы во время работы верхняя ее часть оставалась неподвижной, а нижняя, углубляющая дно — вращалась.
Приезжали специалисты, покинувшие Баку в смутную годину. Приехал Дмитрий Васильевич Голубятников, низкорослый, коренастый, ворчливый, с толстыми губами и профессорской бородкой. И его Иван Михайлович знал давно; в шутку называл Николаем-угодником и бабаем. Был он старше Ивана Михайловича на пять лет, а институт закончил (тоже Горный в Петербурге) на два года позже. Много лет отдал партии «Народная воля», агитировал на Дону, сидел в тюрьме. В 1886 году вошел в группу Александра Ульянова. Был сослан. Бакинскими месторождениями начал интересоваться с 1903 года — еще студентом. Через пять лет виртуозно доказал наличие нефти в Сураханах, до этого считавшихся лишь газовым месторождением. В следующем году представил пластовую карту Биби-Эйбата, изумившую всех своей скрупулезной расчлененностью.