Губкин
Шрифт:
Сейчас я в Сальянах. Ко всем… невзгодам… прибавились комары, искусавшие меня всего: ноги зудят, руки зудят. Повскакали волдыри на руках, на ногах, на ушах и на лице. Ничего подобного я в своей жизни не испытывал, даже в нашем Позднякове, изобилующем комарами. Не знаю, как от зуда отделаться. Вылил целый флакон одеколона — не помогает».
В 1913 году пришлось ему стать свидетелем трагических случаев, на которые болезненно-сочувственной нотой отозвалось его сердце.
«С таким инженером мой пойдет куда хочешь. Якши инженер. Мой не видал такой инженер. Другой инженер кричит. Что такое? Ругается: туда не так, сюда не так. Что такое? С тобой моя поедет Сумгаит», — так описывает Иван Михайлович свою первую встречу с Кули Ирза-оглы, которого нанял в помощники (письмо от 8.7.1913). «Славный молодой татарин, послушный, деликатный. С собой он привез своего племянника Таги — 15-летнего мальчика. Этот у меня исполняет обязанности коллектора… Я выучил его завертывать (образцы
«19.9.1913. 18 сентября утром я возвратился в Баку. Здесь меня ждало очень печальное известие. В мое отсутствие мои рабочие татары — братья Таги и Юсуф, временно заменявший Кули, который уезжал в Аджикабул для покупки корма лошадям, воспользовавшись свободою, затеяли игру вместе с живущими на водопроводе служителями. Эта игра состояла в прыганье через стол. В игре принимал участие даже конторщик, служащий в городском водопроводе. Юсуф, брат Таги, захотел по примеру конторщика перепрыгнуть стол, но это ему не удалось. Он задел ногами за стол и упал на руки. Сгоряча он ничего не почувствовал, даже продолжал курить. Но через несколько минут он уже закричал «умираю!». К нему подбежали Кули, дня за два перед этим вернувшийся из Аджикабула, и Таги. Поднялся переполох. Юсуф в ужасных муках корчился на земле. Производитель работ Сикорский, видя, что дело плохо, отправил Кули с Юсуфом в Баку в Михайловскую больницу. 16 сентября вечером Юсуфа отвезли, а сегодня в 4 часа утра он помер, почти в полном сознании и в страшных муках.
Когда я с поезда приехал к Цатурову, меня ждало письмо конторщика о происшедшем несчастье. Я тотчас же поехал в лечебницу и стал просить докторов побольше уделить внимания на Юсуфа. Заведующий хирургическим отделением сразу мне сказал, что он помрет. Оказалось, что во время прыжка Юсуф порвал тонкую кишку. Не помогла ему и произведенная операция, тем более что со стороны докторов он встретил самое холодное и безучастное отношение, как будто умирал не человек, а собака.
Юсуфу было 27 лет. После него осталась жена с 4 детьми, из которых старшему 7 лет, а младшая девочка — грудная. От Таги пока скрываем, что Юсуф помер, но он, очевидно, угадывает и плачет по целым ночам. Он не ревет, а скулит, хнычет и, видимо, тоскует, тоскует и страдает глубоко.
На меня эта нелепая смерть произвела удручающее впечатление. Юсуф был такой же славный и милый человек, как и Таги. Тихий и скромный, услужливый и деликатный. Он мне нравился даже больше Кули. Любопытно, что он на предложение Кули возвратиться в Аджикабул ответил, что он подождет меня, чтобы лично проститься со мною. Бессмысленнее этой смерти от неосторожного прыжка я представить себе не могу. Мне думается, если бы ему сразу сделали операцию, он остался бы жив. А теперь злая и слепая судьба у четырех малюток отняла отца-кормильца».
«Между 19 и 28.9 1913. 28 сентября я переезжаю в Баку. Буду ездить на работы оттуда. Со мной едут неизменные мои Кули и Таги. Таги горюет и тоскует… Тело Юсуфа я отправил на его родину в селение Наваги, где его и похоронили. Сиротам послал с Таги 25 рублей».
Глава 28
Вернувшись глубокой осенью 1912 года в Петербург, Иван Михайлович сдал в печать две работы: уже упомянутую «К вопросу о геологическом строении средней части Нефтяно-Ширванского месторождения», в которой обнародовал свой способ составления структурных карт и детализировал залегание рукавообразной залежи, и «Обзор геологических образований Таманского полуострова». Начало второй работы столь отлично по стилю от большинства научных статей, что стоит его выписать:
«На мою долю выпал счастливый случай работать в районе, геологический интерес к которому проявлялся неоднократно со стороны ряда выдающихся как европейских, так и русских ученых и исследователей.
В разное время в нем побывали Паллас (1773), Воскобойников и Гурьев (1832), Вернейль (1838), Леплей (1842), Хюо (1842), Дюбуа де Монпере (1843), Анисимов (1845), Абих (1865),
Среди перечисленных имен два-три принадлежат случайным путешественникам; Губкин, как видно, изучил и их очерки, готовясь к полевому сезону. Почтительный полупоклон в сторону славных предшественников не свидетельствовал никак о робости новичка: он тут же пускается уточнять, дополнять или ниспровергать мнения «как европейских, так и русских» исследователей. (Впрочем, делая это деликатно: «По-видимому, неполнота наблюдений явилась причиной того, что некоторые из исследователей…» и т. д.) Глубинное строение Тамани предстало в обновленном виде. «По характеру и составу фауны наши пресноводные отложения можно поставить в параллель с рядом после-третичных отложений, развитых вне Таманского п-ова». Губкин ищет связующие нити, казалось бы, никак между собой не связанных областей. Майкопская свита, впервые описанная им в прошлом году, найдена и здесь. «Выходы ее встречены: на горе Нефтяной (северной), на Дубовом Рынке, на уроч. Стрелка, на возвышенности близ г. Темрюка, на горе с курганом Близнецы, на южном склоне горы Цымбалы и в некоторых других местах. Везде с выходами этих глин связано проявление нефтеносности».
В двух километрах от станицы Ахтанизовской на южном берегу Азовского моря (берег обрывистый высотою в сорок метров, и, вероятно, по опасным скалам никто из ученых мужей не решался карабкаться) Иван Михайлович сделал палеонтологическую находку, настолько заинтересовавшую специалистов, что его попросили доложить о ней на заседании (раньше говорили: «в заседании») Академии наук, что он охотно и сделал 2 апреля 1914 года. По нашим сведениям, это было его первое выступление в высоком научном собрании, членом которого он тогда и не мечтал стать. (На минуточку перенесемся на полтора десятилетия вперед. Летом 1929 года Иван Михайлович экскурсировал по Северному Кавказу и однажды вспомнил тот самый труд, о котором мы сейчас рассказываем. Вот какое признание вырвалось на страницу полевого дневника, заполненного, как и все другие, описаниями керна, разреза скважин, зарисовками геологических обнажений: «На досуге прочел свой старый «Обзор геологических образований Таманского полуострова». Посмотрел фауну (название фауны неразборчиво. — Я.К.). Перелистал старого H. Abich'a «Geologie der Hulbinseler Kertsch und Taman». Старое, забытое после 17 лет перерыва снова воскресло передо мною. Первые шаги моей научной работы и через 17 л. увенчание моей научной карьеры. Тамань (подчеркнуто везде Губкиным. — Я.К.) и три академика: H. Abich, Н.И. Андрусов, которого тоже уже нет в живых, и их преемник в области изучения третичных отложений (тут зачеркнуто два слова. — Я.К.), который никогда даже не мечтал о столь высокой ученой степени». Если внимательно приглядеться, то зачеркнутые слова можно прочитать: «Академик Губкин». Запись датирована 28 июня; «столь высокая ученая степень», о которой Губкин никогда даже и не мечтал, присвоена ему была 5 декабря 1928 года; за шесть с половиною месяцев Иван Михайлович не успел еще к ней привыкнуть и, выставив фамилию свою в ряду любимых и чтимых учителей, сробел перед ней поставить титул «академик»).
Палеонтологическую находку на высоком берегу Азовского моря Иван Михайлович исследовал сам, не прибегая к помощи палеонтологов. По его определению, вскоре подтвержденному лабораторным анализом, он нашел кости крупных млекопитающих. «Среди конгломерата в верхней части обнажения было замечено скопление больших костей, между которыми уже издали можно было признать кости конечностей. Предварительная раскопка доставила несколько зубов, указавших на принадлежность остатков слону и эласмотерию. …Возраст их может быть определен более или менее точно вследствие их идентичности с песчаными образованиями, найденными в других частях полуострова и палеонтологически вполне охарактеризованными».
Эласмотерий — вымерший представитель носорогов. Шил в субтропиках. Существование в древности животных, приспособленных к жаре, меняло представление о палеоклимате и границах суши и моря. Соответствующие научные выводы Губкин глубоко обосновал. Однако для нас сейчас важнее, пожалуй, его стремление к «межрайонным», или, как выражаются геологи, региональным, обобщениям, сопоставлению пород в разных географических областях.
В 1913 году Иван Михайлович впервые вступил на Апшерон, как говорится, с геологическим молотком в руках. Районом исследований он избрал северо-западную окраину полуострова, тогда почти неизученную. Весь разрез Апшерона (ниже определенных слоев) не был «привязан» к разрезу остальной Кавказской провинции. Геологи хорошо изучили отдельные ее части, но как они стыкуются между собой — не знали. Даже знаменитая продуктивная толща, этот громадный резервуар нефти, которому один из патриотов-бакинцев предлагает поставить памятник (см. главу 8), не имела точных стратиграфических границ.