Губкин

Кумок Яков Невахович

«Наша весна» — весна 1897 года (через несколько месяцев влюбленные обвенчались. Нина Павловна, уроженка Кубани, считала себя первой женщиной-казачкой, получившей высшее образование. Должно быть, так оно и есть. Она закончила Высшие Бестужевские курсы. Потом поступила в медицинский институт, но оставила его, проучившись два года: приспела наша весна). Вот, значит, когда еще — весной 1897-го — мечтал Иван Михайлович о поступлении в Горный, считал его своей «путеводной звездой», вот, значит, когда совершал прогулки близ стройных дорических колонн, шутливо утверждая, что ведут его к ним «высшие силы» (провиденциально — как он выразился). Однако пройти через вход, обрамленный колоннами, ему удалось лишь спустя шесть лет. Шесть долгих и трудных лет…

В 1898 году появился в семье первенец — сын Сережа.

Странное дело, ему пришлось в чем-то повторить путь отца, немало пострадать и побродить по свету; высшее образование Сергей получил после многих злоключений, но, как и отец кончил жизнь академиком.

Но об этом в своем месте.

ЧАСТЬ

ТРЕТЬЯ

Первое открытие, первая любовь…

Глава 26

Составлена по письмам Ивана Михайловича к первой его жене Нине Павловне. Письма эти собрала, любовно сберегла и помогла расшифровать дочь Ивана Михайловича и Нины Павловны авиационный инженер Галина Ивановна Губкина.

«25.10.1910. …Среди полного физического и морального неустройства потерял всякую энергию и предприимчивость. Сейчас мне… нужно какую-нибудь квартиру и купить лошадей. Я ничего не сделал… Квартиры порядочной в Нефтянке нет. А за лошадьми нужно ехать в Майкоп по дороге, хуже которой ничего нельзя представить. С другой стороны, работа по сбору материала подвигается медленно. Ездить аккуратно в район не могу. …Утром подают лошадь чуть не к 12 часам. Пока доедешь до вышек, день и прошел. Назад приходится возвращаться ночью по грязной до безобразия дороге среди постоянной опасности выколоть себе глаза или наскочить на голодную стаю волков».

«2.11.1910. Мой милый, ненаглядный, мой славный и верный друг и горячо любимая ласточка! Только что получил твое письмо. Все в нем есть: и горе, и радость, и горький осадок наших былых размолвок, о которых ты никак забыть не можешь. Твое равнодушие к жизни и смерти угнетает меня. Оно никак не вяжется с твоей любовью ко мне. Ведь я сама жизнь со всей ее глубокой тоской и великой радостью. Ты знаешь, что моя душа соткана из солнечных лучей, тихих веяний ветра над родными полями и задумчивых грез о красивой жизни… Да разве можно так жестоко писать человеку, который полон тобою, гордится тобою… Несмотря на мой возраст (о твоем я и говорить не хочу), я чувствую, что только начинает всходить заря вашей жизни. Наше счастье в нас. Мы не жили, так как полагали счастье во внешних условиях жизни. Я же теперь понимаю, что можно всю жизнь бороться за кусок хлеба и быть счастливым, носить всю красоту божьего мира, красоту поэзии и искусства в своей душе… Мы будем снова вместе читать, вместе думать, вместе наслаждаться солнечным светом, красотой небесной лазури, звездным пологом, тихим безмолвным сиянием вечера и грустной задумчивостью полей и лугов, когда «солнышка нет, ни темно, ни светло». Ведь до сих пор на мне проклятием божьим лежал институт, а теперь все это за нами. Мы победили, не я, а мы вместе с тобой… Да зачем отступать, когда победа за нами?! Вперед! Мужайся. Наберись сил, перенеси ожидающую тебя Голгофу, не падай духом. Подари мне новую жизнь… [1] За 12 лет супружеской жизни ты вполне не узнала, что за человек возле тебя живет. Да я и сам себя не знал. «Доконала меня бедность грозная», а теперь — я, пойми, свободный, неугнетенный, непришибленный человек. Теперь свою судьбу я вызываю «на бой кровавый, святой и правый»… Помнишь, когда было утро нашей любви, весною 1897 года, когда, упоенные нашими встречами, мы приближались к моменту объяснения, я тебе сказал: Нина Павловна, пойдемте со мной, а не за мной (подчеркнуто Губкиным. — Я.К.). Вот и теперь, когда 10 ноября исполняется 13 лет нашей супружеской жизни, я говорю тебе: «Нинурка, голубка моя, ласточка, пойдем дальше вместе с тобою, оба впереди, не отставая и поддерживая друг друга».

1

Нина Павловна готовилась тогда вторично стать матерью. Дочь Галина родилась 1 декабря 1910 года.

«11.01.1911. В Нефтянке потеплело. Идет снег, а морозы прекратились. Снега навалило видимо-невидимо. Лошади с трудом пробираются по дорогам. И у меня в «конторе» потеплело. Стало возможным хоть спать… Начал поездки по району. Особых существенных новостей в районе нет. В нефть не верят… К разборке пород еще не приступал. Прямо не знаю, как подступиться к той массе образцов, которую нужно во что бы то ни стало пересмотреть… Вечера свои отдаю науке. Читаю сейчас Калицкого «Об условиях залегания нефти на острове Челекен», а также книгу профессора Содди о радии. По дороге купил письма Л.Н. Толстого. Каждый вечер на сон грядущий прочитываю по 2–3 письма. Тоскливо мне одному среди чужих людей, в «конторе», заброшенной в лесу на край станицы. Я храбрюсь, не даю тоске заползти и овладеть моим сердцем. А все же порой прозеваешь, упустишь момент и вдруг почувствуешь, что кто-то словно ножом полоснет тебя по сердцу. Сейчас же насторожишься и гонишь долой мрачные думы, тяжелые и грустные воспоминания. Все как-нибудь стараешься успокоить себя. Все — преходяще, ничего нет вечного, кончатся когда-нибудь и наши злоключения. Думаешь, неужели на нашу долю не уделено судьбой счастливых дней, солнечных настроений. Ведь будет же когда-нибудь и на нашей улице праздник. А лучше всего не думать ни о чем и искать спасения в геологии…»

«13 января вечером, совсем вечером. …Все свободное время занимаюсь геологией. Читаю комитетские издания,

повторяю старое, а в антрактах тоскую и скучаю, но не отчаянно. Я даже полюбил эту тихую тоску, которая не мешает мне заниматься делом, только временами она беспокоит меня.

Зато горы в своем зимнем уборе, залитые ярким сиянием солнца, приводят меня прямо в восторг. Я подолгу любуюсь с одного излюбленного местечка дивной панорамой Кавказа.

Возле меня ни души. Кругом, насколько хватает глаз, все покрыто мягким пушистым девственно-чистым снегом. Деревья в каком-то фантастическом уборе. Вдали сверкает и искрится гребень горы, залитый солнцем. Внизу его синеют горы, покрытые лесом. Тишина. Беззвучно падает снег с отяжелевших веток. Солнце слегка пригревает лицо. Хочется раствориться в этой тишине, растаять в ярких, режущих глаза лучах солнца…

Я так люблю горы, что иногда еду в район, хотя бы можно было посидеть и дома. Еду, чтобы снова еще и еще смотреть туда, где к небу тянутся снежные вершины Кавказа. Туда к небу рвется и душа и просит ответа о цели и смысле всего сущего, настроившаяся на возвышенный лад. В голову приходят накануне прочитанные письма Л.Н. Толстого о смысле жизни, ее понимании. И далекий от суеты земной, тихим шагом едешь примиренный в свою Нефтянку, к своим книгам…»

«21.01.1911. …Сейчас в районе сильное оживление. На 489-м участке у Гаврилова бьет с глубины 80-саж. фонтан легкой нефти, по силе немного уступающий знаменитому фонтану Бакино-Черноморского общества… Фонтан забил во вторник 18 января в 5 часов вечера. Нефть выбрасывало на высоту 10–11 саженей. Сейчас опущена фонтанная плита, которая, однако, фонтана не закрывает: он продолжает довольно энергично функционировать. Говорят, что в первый день фонтан выбросил до 400 000 пуд. легкой нефти.

…Послали в местность, где все в три раза дороже, чем в Питере. Дали 300 рб. в месяц, а воображают, что облагодетельствовали. …Своих кровных денег, ассигнованных на разъезды, никак не вернешь. Предлагают составить подложные расписки, воображая, что у людей совесть настолько подвижна, что ничего не стоит представить на 225 рб. подложных документов.

Даже досада берет, как подумаешь.

Особенно злюсь по утрам. Встаешь, а термометр тебе показывает 2, а то и меньше. И при такой температуре приходится жить не день, не два, а вот уже ровно две недели. А дальше что будет? Снег валит каждый день. Навалило его целые сугробы. Едешь по дороге. Навстречу сани. Боязно свернуть. Лошадь вязнет по брюхо. Поехали на новый фонтан. Метель. Дует холодный ветер; валит снег, заносит дорогу. Пурга такая, что в 10 саж. не видно леса. В лицо летят острые снежинки, режут щеки, слепят глаза. Ушам холодно. Руки окоченели. В них поводья — сунуть в карманы согреть нельзя. Лошадь идет неверно, спотыкается, вязнет. Удовольствие небольшое, Особенно когда приходится ехать по высокому открытому месту».

«31.01.1911. Сегодня зима окончательно рассердилась на Нефтянку и послала на нее мороз в целых 25° Р. Можешь себе вообразить, какая температура была в моей злополучной «конторе» с одинарными рамами и «продувательством» в полу и стенах. Термометр, помещенный у изголовья моей кровати, в расстоянии не больше аршина от печки, показывал в 8 часов утра (во время вставания) — 4° Р, а другой, расположенный ниже, на полу у окна, — 7°. Не мудрено поэтому, что хлеб в буфете замерз, молоко замерзло. На окне стояла вода, оставленная с вечера для полоскания зубов — и она замерзла. Это — в столовой — самой теплой комнате, так как в нее выходят обе печи. Нечего было и думать в такой холодине о поездке на промысла. Я остался дома и занялся… измерением температуры в моей комнате. Больше нечего было делать. Оказалось, что на высоте около одной сажени над полом температура + 8°, а около пола в момент измерения была — 7°. Таким образом, разница в температурах была целых 15°. Это в жилом помещении. Вследствие этого голова находится возле экватора, а ноги на полюсе по ту сторону добра и зла».

«Конец сентября 1911. …Далеко в майкопских лесах вместе с тобой живет другой человек, для которого ты бесконечно дорога.

…Хоть ты меня и зовешь Рудиным, но сознание мне говорит, что в данном случае ты ошибаешься, не потому что это мне неприятно, а потому что я не только умею говорить, но я умею и работать. Это все знают. Никто не скажет, что я плохой работник. Но я не только умею работать, но я умею и чувствовать глубоко».

Да, чувствовать глубоко он умел! Даже из приведенных писем это явствует наглядно. У писем вообще — не только у губкинских! — незавидная доля: всего чаще их пишут, рассеивая жгучую необходимость, выраженную в библейской строчке: «кому повем печаль свою…» Печали многолики. Иван Михайлович одинок: ему почти не с кем перемолвиться словом в станице Нефтяной (Нефтянке, как он ее называет). Его терзают страх за близких своих, безденежье, тоска, которой он не позволяет одолеть себя. Он снял на самом краю станицы избушку, которую не протопить, в ней лютый холод. Днем разъезжает по району, собирая геологический материал по выбранной им методике, описанной несколькими месяцами позднее в специальной статье. Образцы пород привозит к себе в избу, которую шутя называет «конторой», и складывает в ящики. Вечерами читает. Прочел, между прочим, работу профессора Калицкого «Об условиях залегания нефти на острове Челекен». Мог ли он тогда подумать, что именно с Калицким, в то время уже именитым ученым, вспыхнет у него через пятнадцать лет жестокий спор об условиях образования нефтяных месторождений, спор, разделивший всех нефтяников страны на два лагеря?