Губкин

Кумок Яков Невахович

Глава 31

Выписка из статьи. Номер в «Метрополе». Отчет о командировке с этической точки зрения. Настоящая должность Губкина.

Начинается последнее двадцатилетие, последняя треть этой удивительной жизни.

Начинается двадцатилетие, совокупностью дел, решений, посягательств и давшее явление — Губкин.

Иногда задаешься нелепым и, может быть, кощунственным вопросом, а что было бы, что в памяти бы людской осталось, оборвись эта жизнь в пятнадцатом или шестнадцатом, скажем, году? С детскую ладошку величиною камешек, летящий со скалы, способен просто перечеркнуть все надежды и планы, это каждый геолог знает… А сколько опасностей подстерегало пароход, на котором возвращался Иван Михайлович в Европу из Штатов? Мины, немецкие подлодки…

(Лишь

одно предположение кажется почти абсурдным: то, что он мог остаться за границей. Между тем он выслушал немало лестных предложений от нефтяных заправил американского Запада и немало угроз от русских политэмигрантов в Стокгольме. Некто Фосс, средней руки инженер-металлург, сопровождавший вместе с угольщиком Снятновым Ивана Михайловича в его поездке за океан, поддался уговорам и запросил у американцев политического убежища. Губкин и Снятков немало помыкались в шведской столице, прежде чем удалось сговориться с капитаном небольшого траулера, направлявшегося в Мурманск. Сами перетащили на судно ящики с книгами и образцами горных пород, закупленными в США. Каково же было удивление путешественников, убежденных, что на Родине про них в этакое-то время, кроме родных и друзей, все забыли, когда они, стоя на борту, увидели, что на пристани их встречают! Оказалось, что из Стокгольма кто-то передал об отъезде ученых, и юная Советская власть позаботилась о встрече, «…у представителей Мурманского Совета нашлось время встретить приехавших ученых, помочь им достать теплушку для привезенной из Америки геологической библиотеки и архива, а самих ученых усадить в купе международного вагона. Я никогда не забуду волнения, которое я испытал, ступив на родную землю, волнения, возросшего при виде ласкового и заботливого приема, оказанного нам».)

Если бы не было последнего двадцатилетия, Губкин, несомненно, все равно остался бы в истории отечественной науки, но что писали бы о нем? Самородок, наблюдательный натуралист, психологический феномен. Так, по-видимому. В сорокалетнем возрасте получил диплом инженера и в каких-нибудь пять-шесть лет с необъяснимой легкостью выдвинулся в первые величины по нефтяному делу в России. Важничать от этого не стал. Наоборот, выказывал недовольство собой и стремление к чему-то большему, нежели высматривание стратиграфических горизонтов.

Мне всегда казалось, что для «полного счастья» Губкину не хватало этакого русского размаха в работе, удали, что ли, посвиста молодецкого, самозабвения, самоопьянения, и чтобы не он один разгулялся в работе до самого потного лиха, но все кругом чтоб ходуном ходило, чтоб все под дружным напором трещало! Иначе труд был ему на пробу, как бы это выразиться, пресноватым! «Чистой» науки как таковой он даже и не понимал и не признавал (а познание Земли считалось тогда в общем-то «чистой» наукой, и многие геологи отказывались сводить свою деятельность к выискиванию в литосфере скоплений отдельных элементов потому только, видите ли, что эти элементы нужны промышленности! Универсальных нравственных критериев в науке нет, они изменчивы. Объективную оценку такому взгляду можно дать только с учетом конкретных исторических условий, однако лично для Губкина «чистая» наука была скучна.)

Едва приехав, едва осмотревшись, набрасывает Иван Михайлович статью «Роль геологии в нефтяной промышленности». (Появилась в «Известиях Главнефтекома», 1918, № 2.) Роль геологии! Она давно волнует его. Он уж касался ее в своих дореволюционных выступлениях, теперь он чувствует, что вопрос может быть решен, как никогда и нигде он не мог быть решен. Позволю себе довольно большую выписку из статьи. В ней содержится первая, насколько мне известно, в советской литературе публицистическая атака на ревнителей «чистой» науки.

«Среди современного нам так называемого образованного общества, — такими словами приступает Губкин к развитию своей мысли, — найдется очень немного людей, которые вполне оценивали бы то значение, какое имеет геология в деле развития производительных сил страны, особенно в той области, которая касается извлечения из недр земных полезных ископаемых. Обычно думают, что задачей геологии является изучение строения земной коры и раскрытие истории нашей планеты, начиная от ее звездного состояния, через ряд геологических периодов, пред

которыми тысячелетия «яко день един», — вплоть до современного лика Земли. Это так. Но это задача не единственная. Наука о Земле преследует и другие, может быть менее возвышенные, но зато бесконечно важные задачи, имеющие большое практическое значение в повседневной жизни человека. Изучая историю Земли и ее строение и разбивая, таким образом, великие предрассудки человечества — эти путы, связывающие свободную человеческую мысль, — она вместе с тем изучает условия залегания полезных ископаемых в недрах земных, пробует объяснить условия их возникновения там и дает указание, где и как их можно добыть и извлечь на дневную поверхность. Вот эту вторую задачу геологии обычно и не учитывают просто образованные люди, а некоторые профессиональные геологи — жрецы геологической науки — отмахиваются от нее, боясь, что она нарушит, по их мнению, великий принцип «наука для науки», низведет геологию на роль прикладной науки и затемнит ее сущность, позволит в святилище ворваться шумной, суетливой улице с ее вседневными мелкими запросами. Не будем спорить с этими охранителями священной неприкосновенности «чистой науки», тем более что великой роли ее в истории человечества и культуры мы и не думаем отрицать. Напомним только, что существует другой, не менее великий и священный принцип — «наука для жизни». Особенно полезно напомнить это теперь, когда наука, оставив вершины ученого Олимпа, должна широко разлиться в народных массах, и не в тоге мудреца и мантии «доктора», а в простой рабочей блузе подойти поближе к жизни, к ее вседневным злобам и заботам. И жизнь возьмет свои права: при свете науки будет строиться новое общество, когда «владыкой мира станет труд».

С течением времени в промышленном развитии страны роль прикладной геологии, наряду с другими прикладными науками, будет расти и ценность ее для жизни будет увеличиваться».

Проблема и прежде, до революции, занимавшая Губкина, здесь поставлена с определенностью и простотой, свойственной смелым мыслителям. Наука и общество, наука и народное хозяйство, взаимоотношения между обществом и творцом, взаимоответственность, их друг перед другом. Губкин не принижает роли «чистой» науки. «Великой роли ее в истории человечества и культуры мы и не думаем отрицать». Но изменилось время! В лаборатории ворвался шум улиц.

Науке надо облачиться в рабочую блузу.

С этого момента (мы имеем в виду — с момента появления в «Известиях Главнефтекома» губкинской статьи) начинается советская эра в истории отечественной геологии.

Невиданный доселе и при капитализме невозможный разворот разведочных изысканий, сотни экспедиций, тысячи отрядов, подчиненных строгому плану, многообразие методов исследования, согласование поисковых планов с будущими народнохозяйственными потребностями (ведь геология должна обгонять поступь промышленности; прежде чем развивать какую-нибудь отрасль, например химическую, надо знать, подготовлены ли под нее, как выражаются экономисты, запасы) — вот некоторые черты, присущие советской геологической науке. И они впервые были разработаны и сформулированы в небольшой статье, написанной Губкиным через несколько недель после возвращения на родину.

Может быть, это самое важное, бесценное наследство, оставленное Губкиным? Что ж, право, нефть в Поволжье была бы и без него когда-нибудь открыта, и курская руда, и институты, которые он создал, были бы и без него созданы, и теории, им выдвинутые, возможно, были бы сформулированы когда-нибудь другими. Все перечисленное по отдельности само по себе грандиозно, но Губкину принадлежит и еще нечто большее. Он создатель направления в науке, практическим воплощением которого и явились открытия, учения и институты.

Разумеется, такая наука могла возникнуть только после обобществления средств производства, национализации земли и недр, национализации нефтяной промышленности. Короче, после революции. Губкин внутренне созрел для восприятия революции и внутренне жаждал ее прихода, как всякий художник жаждет обновления своего творчества. Его революционность не в том только выражалась, как это невольно получается у некоторых биографов, что он печатал листовки на мимеографе и выступал в рабочих аудиториях. Этого мало. Революционность заложена была в его исканиях своего пути в науке!