Грязные игры
Шрифт:
А мне нужна информация из первых рук.
– Понимаю, - кивнул Толмачев.
– Вопросов нет. Кроме одного: в какие сроки надо уложиться?
– Неделю дам, скажи спасибо.
– Спасибо, Юрий Петрович. Неделя - на Серпухов, Калугу и Тверь... И далее со всеми остановками. Спасибо!
– Пожалуйста. Меня предупреждали, что ты бываешь невоздержан на язык в разговорах с начальством. Теперь вижу, правильно предупреждали.
Но это не порок. Человек злоязычный, как правило, более открытый. Бойся людей медоточивых.
– Если я еще раз поблагодарю вас - за совет, не сочтете очередным проявлением злоязычия?
– Не сочту. Я сам веселый и веселых люблю.
В
– Но ведь сегодня уже среда! Неделя-то не получается.
– Не будь занудой, бухгалтер. Молодой еще.
– Молодость - недостаток, который очень быстро проходит, - пригорюнился Толмачев.
– На меня уже девушки не смотрят. А может, смотрят, да мне некогда на них смотреть.
– У тебя впереди - целая неделя. Ну ладно, не целая... Все равно неделя. Я бы сам с удовольствием покатался. Погода стоит сказочная. А насчет девушек... Служба, Николай Андреевич, такая - ничего лишнего. И личного. Так что постарайся их совместить.
– Кого - их?
– не понял Толмачев.
– Службу с блядками...
Этим отеческим наставлениям и пытался следовать Толмачев в громыхающей электричке. Недалеко было ехать до Серпухова, но они успели познакомиться. Полина преподавала в школе. Нет, не в школе, а в гимназии! Русский язык и литературу.
В Москву ездила проведать старую тетку. А в Серпухове она жила с матерью в собственном доме в кремлевском посаде. Была замужем, но недолго. Толмачев поведал о себе старую байку - про Институт химии растений. И новую байку приобщил - как он наладился съездить в приокские леса, поглядеть поближе на растения, химией которых так старательно занимался в институте.
– Жалко наши леса, - серьезно сказала Полина.
– Скоро ничего не останется. Большие люди берут землю под дачи, сводят деревья. Терема строят, чтоб они сгорели! В заповеднике строят! И никто, что характерно, не вякает. А вы там, в Москве, куда смотрите?
– В телевизор, - сказал Толмачев.
– Как и вы тут.
Когда в окне вагона замаячили высокие дома на привокзальной площади Серпухова, Полина достала записную книжку.
– Вот адресок на всякий случай, - смутившись и сердито тряхнув головой, сказала она.
– Если останется время или с ночевкой появятся проблемы, милости прошу, Николай Андреевич, в гости! Мне почему-то хочется снова увидеть вас. Или это плохо - вот так, в лоб, приглашать в гости незнакомого мужчину?
– Почему же - незнакомого?
– вздохнул Толмачев, перечитывая адрес.
– Время такое, - тихо сказала Полина.
– Слишком большие скорости. Или мне еще сто лет дожидаться очередной нечаянной встречи в электричке?
– Нет, - сказал Толмачев.
– Не надо столько ждать. Обязательно зайду.
Он потолкался в очереди в кассе автовокзала, проследил, как Полина, мелькнув голубой курткой, исчезла в толпе, штурмующей автобус. А потом неспешно пошел от станции через площадь. И дальше, через утренний город чистый и зеленый.
Турист должен ходить пешком, если хочет больше увидеть. Впрочем, пока что никаких особых достопримечательностей не наблюдалось. Город у станции, как и сотни ему подобных, был застроен стандартными домами и ничем не отличался от прочих современных российских поселений. Ну, может, был посветлее и почище прочих городов, которые довелось видеть Толмачеву.
Неспешно шагал он, не прячась под бейсболкой от солнца, которое взбиралось выше разлапистых тополей, выше серпуховских небоскребов. Шел, пока не вышел на широкую Советскую площадь, занятую цветами. На площадь смотрело длинное четырехэтажное здание казенного вида,
Далее улица пошла вниз. Большие дома кончились, открылся старый город. Рванул ветер, полыхнула синяя слепящая лента реки, распахнулся горизонт и несколько минут ошеломленный Толмачев смотрел во все глаза.
На холмах стоял город, на холмах, которые спускались в широкую речную долину, словно ступени гигантской лестницы. Из мягкой темной зелени холмов поднимались либо белое здание с красной крышей, либо желтая колоколенка, либо купол с блестящим крестиком. Островом мира и покоя казался город в окрестном море смуты и лжи... В этом древнем урочище все элементы пейзажа складывались в нерукотворную гармонию, и ни один архитектор не мог бы рассчитать и измыслить этот невероятный ансамбль из речных берегов, зелени на холмах и белых извилистых улиц - ни один архитектор, ибо для воплощения замысла в реальный объем ему понадобилось бы несколько веков.
Толмачев стряхнул наваждение и пошел вниз, в долину, которая, чем дальше, тем прихотливее раскручивалась вокруг. Он шел мимо каменных палат и лабазов, мимо скороспелых домиков под убогими шиферными кровлями, мимо старых садов и молодых палисадников с пыльными, давно отцветшими сиренями. Старый город, как старый человек, являл вблизи морщины и шрамы...
Тишина и парная сырость встретили его у реки.
По деревянным мосткам с перилами он перешел пойму Серпейки, отдыхая в тени корявых старых ветел, торчащих из тенистых берегов, и очутился в изножий высокого холма, на котором белел строгий собор. Захотелось лечь в траву на склоне и долго лежать, глядя в зеленую даль, занавешенную синим небом с пуховыми облаками. Он бы так и сделал, будучи простым туристом. Потому что путь от станции оказался вовсе не близким, как представлялось, глядя на карту. Ноги в грубых башмаках горели и стенали. Однако Толмачев был не просто туристом и не забывал об этом. А посему сделал над собой мысленное усилие, поправил лямки надоевшего рюкзака, успевшего намять плечи, и двинулся вверх, к руинам кремля, над которым поднималась ажурная колокольня Троицкого собора.
У массивных стен храма висела теплая тишина.
На большой утоптанной площадке перед обрывом было пусто. Туристы, наверное, уже схлынули. А может, городская администрация еще продолжала потчевать их рассказами о радужных перспективах.
Он закурил, продолжая рассматривать пейзаж, похожий на иллюстрацию к какой-то пушкинской сказке, и услышал торопливые шаги. Запыхавшийся молодой человек в легком сером костюме, при галстуке и со светлой мягкой бородкой чуть поклонился.
– Извините, - сказал он, - не подскажете, который час? У меня часы остановились, хотя недавно из ремонта. Такая досада...
– Без четверти двенадцать, - отозвался Толмачев.
– Но я не уверен. Мои часы тоже из ремонта.
– Здравствуйте, - чуть смущенно улыбнулся молодой человек.
– Куда пойдем? Или поедем? Машина ждет. Тут за собором, буквально сто метров.
– Давайте погуляем, - предложил Толмачев.
– В машинах я накатаюсь.
И они пошли вдоль молчащих стен, по косогору с мягонькой травкой. Безлюдно и покойно было тут, хотя невдалеке дышал город, и звуки его, словно волны ленивого прибоя, приглушенно доносились до кремлевского холма.