Гример
Шрифт:
– Маскарадный набор, – не нашелся я, что и сказать – так странно было видеть этнографические экспонаты в подвале православной часовни.
Ольга Николаевна брала вещи осторожно, за краешки кончиками пальцев, как делала бы это при обыске, осматривала и аккуратно возвращала на прежнее место.
– Если бы маскарад… – Она сняла перевернутую картонную коробку, под ней оказалась деревянная шкатулка не то с иероглифами, не то с какими-то другими таинственными знаками на крышке.
Я удивился, как ловко следователь открыла ее замочек тонкой проволочкой – разогнутой канцелярской скрепкой, припасенной в кармане. Внутренности шкатулки оказались выстланы бумажным
– Мыло-то здесь зачем? – спросил я.
– А наличие остального вам понятно? Это, кстати, не мыло, понюхайте и убедитесь.
Я нагнулся и тут же уловил легкий аромат меда – приторно-сладковатый, но манящий.
– Воск?
– Воск. И, кажется, я уже знаю, что будет в свертке.
Быстрова развернула лоскут. Внутри оказалась небольшая, размером с пачку от сигарет, восковая фигурка – женская, обнаженная, вылепленная вполне реалистично, хоть и немного схематически. Даже соски на груди были обозначены, и нарисован темный треугольник внизу живота. Однако реалистичность на этом не заканчивалась. Фигурка была взрезана, из нее торчал скомканный клочок газеты.
– Женщина? Голая? Вам не кажется это странным? – спросила Быстрова, продолжая разглядывать фигурку.
– Мне странно то, что она сделана из воска.
– Но вы же понимаете, о чем я говорю.
Быстрова уже держала в руках плоскую фотокамеру. Ее нагрудные карманы наверняка таили в себе еще много спецсюрпризов. Вспышка раз за разом заливала подземелье яркими, как полыхание молнии, бликами. И тут я рассмотрел то, чего не видел раньше, то, что скрывала от меня темнота. Увидел, сперва не поверил, даже глаза протер, привидение не исчезало. Я остолбенел. В глубине подполья на выложенном кирпичом полу стояла Инесс. Бледная, с растрепанными волосами, в той же одежде, в которой я видел ее в гробу перед нашим моргом. Она смотрела на меня, не моргая, спокойным, почти неживым взглядом. Я не успел к ней рвануться, не успел крикнуть, как она приподняла руку и покачала указательным пальцем – мол, не делай этого.
– Восковые куклы, имеющие портретные совпадения с реальными людьми, – говорила в это время Быстрова, и я ее плохо понимал, – используются в магии, в том числе…
Инесс двинулась, в руке она сжимала сумку. Ту самую, с которой была у меня в квартире. Я не могу сейчас вспомнить, переставляла ли девушка ноги, скорее всего – да. Но мне казалось, что она плывет, парит над полом, как привидение. И в то же время это видение было предельно реальным.
– Что с вами? – Быстрова глянула на меня, перехватила мой взгляд и теперь уже сама смотрела туда же, куда и я. В ее глазах отражалась Инесс, но я был уверен, что следователь ее не видит.
– Нет, ничего, все в порядке, – чуть слышно проговорил я.
Инесс проплыла мимо нас, ступила на деревянную лесенку. Отчетливо заскрипели ступеньки.
– Что это? – уже всерьез забеспокоилась Ольга Николаевна. – Шаги. Кто-то ходит. Наверху?
– Неужели вы не ви…
Я не договорил. Инесс, уже стоя в часовне, повернулась ко мне и приложила палец к губам – мол, молчи. И я замолчал. Быстрова быстро захлопнула деревянную шкатулку, накрыла ее половинкой картонной коробки и зашагала к лестнице.
– Что вы молчите? Вы что-то знаете и молчите, – с упреком сказала она мне.
– Я только слышу то же, что и вы, – соврал я.
Наверху, закрываясь, хлопнула дверь часовни. Я уже не поспевал за Быстровой; она мчалась, как по тонкому льду, не
– Спасите!
Визг Ольги Николаевны стоял у меня в ушах, заглушая все остальные звуки. Я подхватил с пола обломок доски, стал размахивать им, бить, крошить хрупкие тельца ночных вампиров, размазывать их по полу.
– За мной, за мной! К двери! – кричал я и тащил упирающуюся Ольгу Николаевну к выходу.
Одна из мышей, вдвое крупнее той, какую посадил в банку сторож, с размаху растопыренными крыльями припечаталась к лицу Быстровой. Мне не сразу удалось оторвать ее. Спасительная дверь была совсем близко. Я ударил в нее ногой. Яркий дневной свет хлынул на нас, и мы выскочили на улицу. Я привалился спиной, ощущая, как полчища крылатых тварей бьются в доски с другой стороны. Быстрова все еще махала руками и визжала.
– Все уже, все, – произнес я, и она смолкла. В глазах Быстровой все еще читался ужас, рот перекосило, нижняя губа мелко подрагивала.
– Что это было?
– Летучие мыши. Я подозревал, что они там живут, но не думал, что их столько, – неровно выдохнул я.
За мной доски двери все еще подрагивали, хотя это уже не шло ни в какое сравнение с тем, что творилось, когда я только захлопнул дверь.
– Подайте мне палку покрепче.
– Зачем?
– Дверь подопру. Не век же мне здесь стоять.
Быстрова отнеслась к просьбе со всей серьезностью. Палка, которую она вытащила из кустов, была крепкой и увесистой, такой при желании и убить можно.
– Подойдет?
– Вполне.
Вдвоем мы подперли дверь, вогнав один конец палки в землю, второй уперев в поперечный брус на двери. Руки Быстровой, можно сказать, приросли к этой толстой сучковатой палке, она боялась разжать пальцы.
– Не выдержит, выскочит, – причитала она.
– Выдержит, пустите, – я никак не мог развести ее пальцы. – Они днем не летают. Только ночью, в темноте.
Наконец, чтобы успокоить женщину, я решил сильней вогнать палку в землю, ударил по ней каблуком. Что-то хрустнуло. Острый конец проломил в гнилой дверной доске дырку; подпорка, ослабнув, обвалилась. В проломе завертелась, закрутилась серая масса.
– Мама! – взвизгнула Ольга Николаевна.
Мы бросились прочь от часовни. Трещали кусты. Возможно, именно они и спасли нас. За спиной слышался шорох множества крыльев, путавшихся в тонких ветвях. Быстрова, беря пример с меня, одной рукой прикрывала вытащенной из-за пояса полой рубахи голову; вторую руку, выставив вперед локоть, использовала как таран, пробивая себе дорогу через кусты.