Грешная одержимость

Торн Айви

— Дерьмо, — ругается Дани, ее лицо краснеет, а выражение лица мрачнеет.

Явно обеспокоенная тем, что за ней следят и фотографируют, Дани, кажется, не знает, стоит ли противостоять парню или просто бежать. Ее глаза почти откровенно мечутся между двумя вариантами.

Я приступаю к действию, не раздумывая, намеренно пересекая улицу, сокращая расстояние между собой и папарацци.

— Блядь! — Визжит он и убегает, как только видит, что я приближаюсь.

Он слишком далеко впереди, чтобы я мог его поймать, и я замедляюсь, останавливаясь, когда он бросается на

переднее сиденье маленькой развалюхи и моментом позже выезжает. Я ловлю один взгляд его широко раскрытых глаз, когда он смотрит на меня, а затем исчезает за углом улицы.

Возвращаясь к Дани, я наблюдаю, как она прикусывает ноготь большого пальца — нервный тик, которого я не видел уже много лет.

— Я должен сломать все камеры, которые есть у мудака, — рычу я.

— Наш поцелуй будет выглядеть не очень хорошо, если мы попадем в газеты, — беспокоится Дани, ее тело напряжено, и голос тоже.

Я не должен позволять этому доходить до меня, но этот комментарий затрагивает самую суть моих собственных сомнений.

— Возможно, тебе не стоило приглашать меня провести с тобой время, если тебе стыдно, что тебя видят со мной, — категорически заявляю я.

Взгляд Дани скользит по мне, и ноготь ее большого пальца отрывается от губ.

— Нет, Ефрем, я не это имею в виду. Мне не стыдно быть с тобой, — настаивает она, подходя ближе и сжимая мое предплечье. — Только мой отец беспокоится об имидже семьи, учитывая предстоящие выборы и все такое.

— Я не понимаю, как я могу причинить больше вреда, чем твой брат, — возражаю я. — Команда Бена настолько плоха, даже намного хуже, чем я мог бы когда-либо быть. Если вы хотите беспокоиться о том, что общаетесь не с теми людьми, вашей семье следует больше беспокоиться об общении с «Братвой Живодеров».

Дани заметно бледнеет, выражение ее лица стало встревоженным из-за моей тихой вспышки. Очевидно, она не обращала внимания на реальность мира, в который попал ее брат. Моя грудь болит, поскольку это напоминает мне о том, насколько на самом деле невинна Дани.

Семья защитила ее от насилия и преступности, свирепствующих в Нью-Йорке.

Вздохнув, я расслабляю плечи и беру ее руки в свои.

— Прости. — Я не хотел тебя напугать.

Дани качает головой.

— Не извиняйся. Я рада, что ты сказал мне. Я… я беспокоилась, что это может быть что-то подобное, и я предпочитаю знать, чем оставаться в неведении.

Я медленно киваю, все еще отягощенный осознанием того, что мое первоначальное колебание было обоснованным, и что я позволил своим чувствам затмить мое суждение. Я не подхожу Дани, тем более, если она боится, что ее увидят со мной. Слегка сжав ее руки, я отпускаю их.

— До свидания, Дани. — И поворачиваюсь, чтобы уйти.

— Нет, подожди! — Зовет Дани и мчится за мной.

Она хватает меня за руку с удивительной силой, убеждая меня снова повернуться к ней лицом. И когда я это делаю, она поднимается на цыпочки и обнимает меня за плечи, притягивая меня к себе для поцелуя. Мое сердце замирает, и я колеблюсь лишь мгновение, прежде чем сдаться.

Обхватив руками ее стройную талию, я притягиваю ее к

себе и еще раз глубоко целую.

9

ДАНИ

В тумане удовлетворения я спускаюсь вниз на завтрак, моя камера тяжело болтается на шее. Я не могу выкинуть из головы Ефрема, его сексуальный смех, который за последние несколько дней я слышала больше, чем за все годы моего знакомства, вместе взятые, и то, что он заставляет меня чувствовать каждый раз, когда смотрит на меня… то, как он прикасается ко мне…

Я дрожу, вспоминая те моменты вчерашнего пребывания с ним наедине в лесу: его руки, исследующие меня, дразнящие, доставляющие мне удовольствие, играющие как музыкант на своем инструменте. Признаюсь, я раньше не заходила очень далеко с парнем. Риск кражи имиджа моего отца никогда не стоил вознаграждения. Но с Ефремом все эти тревоги тают. Потому что он оживляет мое тело так, как я даже не подозревала, что это возможно.

— Доброе утро, — радостно говорю я, заходя на кухню и направляясь прямо к холодильнику.

Папа, как обычно, прячется за газетой, на расстоянии вытянутой руки держит дымящуюся кружку кофе. Обычно все, что я слышу, это одобрительное рычание, потому что он слишком углублён в чтение, чтобы говорить. Но сегодня его бумага потрескивает, когда он складывает ее, чтобы посмотреть на меня, и его лицо выглядит далеко не довольным.

Мой взгляд метнулся к маме, которая необычно тихо сидит рядом с ним. Ее губы сжаты в тонкую линию, взгляд обвиняющий.

Я останавливаюсь как вкопанная, у меня скручивается живот.

— Что?

— Неужели ты не уважаешь всю тяжелую работу твоего отца, ради которой он так много работал на протяжении стольких лет? — Требует она, наклоняясь вперед в кресле, чтобы вступить в разговор.

— Прости? — Спрашиваю я, настолько шокированная ее гневом, что даже не знаю, что сказать.

— Тебя видели. — Папа складывает газету, открывая раздел новостей о знаменитостях, и швыряет ее на стол лицом ко мне.

У меня падает живот, и я смотрю на выдающееся изображение меня и Ефрема, стоящего перед моим домом. Его руки обвивают мою талию, пока мы целуемся. Картина говорит сама за себя.

Тяжело сглотнув, я снова смотрю на отца.

— Мне жаль. Я не видела папарацци, — слабо признаюсь я. Я уверена, что тот парень-папарацци нацелился на меня из-за того, как Ефрем на днях с ним поступил в парке. Он опубликовал именно то, что грозился напечатать после того, как Ефрем сломал фотоаппарат.

Я также не могу оправдать свои действия, когда на снимке ясно видно, как мы с Ефремом целуемся. Это выглядит очень плохо.

— Я говорил тебе, как важны для меня эти выборы, — рычит папа с грозовым лицом. — Я говорил тебе, что мы не можем делать ничего, что могло бы повредить имиджу нашей семьи. — Он тычет пальцем в осуждающую картину. — Я хочу, чтобы ты держалась подальше от семьи Велес и всех их сотрудников.