Гребцы галеры

Карпенко Александр

– Вы что, предлагаете мне покончить самоубийством?

– А что тебе еще остается после такого позора? Имеешь одного плохого больного, таки и то уследить не можешь.
– Взял стакан, повертел в руках.
– А в общем, не переживай. Бывает и на старуху проруха. Ле хаим!
– И опрокинул свою порцию в рот, зачем-то посмотрев сперва на часы.

Я опасливо последовал его примеру Яблочный самогон оказался весьма недурен. Мне случалось пробовать дорогущий кальвадос, он был изрядно хуже.

Доктор налил себе еще,

вопросительно глянул на меня. Я кивнул, поинтересовался:

– Вы что, там время засекали? Когда помирать начну? Не дождетесь.

Борух Авраамыч без тени улыбки покачал головой:

– Нет, глядел, начался ли праздник.

– Какой такой праздник?

– Наш. Веселый праздник Пейсах. Сегодня каждый иудей должен в течение ночи выпить не меньше четырех рюмок вина. Видишь, пью. Ты христианин?

Я пожал плечами. С Богом у меня отношения сложные. Лучше всего они могут быть выражены словами моей жены: "Что-то там есть". Есть определенно. Только вот что?

– Крещен вообще-то.

– Ваша Пасха тоже скоро... Что не пьешь? Как доктор прописываю. В качестве противострессового средства и антидепрессанта.

– Пожрать бы чего. И водила с утра крошки во рту не держал.

– О, сейчас и ночевать уже запросишься!

– В машине пересплю.

Накидав в желудок бесцветной полухолодной больничной пищи, мы с Патриком принялись устраиваться в салоне - Патрик на боковой лавке, а я на носилках. Работа, она стояла и еще постоит. Возить нам не перевозить.

Прежде чем закрыть глаза, мой пилот не утерпел и спросил:

– Шура, извините, скажите, пожалуйста, а в честь чего вы пили?

– Праздник сегодня.

– Какой?

– Пей... Просто все живы.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Рассвело и пригрело. Дурдом ожил и приступил к утренним хлопотам. Я, позвонив на Центр, свалил длительное отсутствие на происки врагов в лице дежурного психиатра. Без энтузиазма доложил о неприятном происшествии - все равно узнают, так лучше от меня.

– Вот сука!
– вырвалось у старшего врача, сочно заполнив эфир.

Я охотно согласился.

– Спецперевозка, двигайтесь в сторону базы, будьте на рации.

– Поняли, выполняем.

Перед отъездом мне пришла в голову одна идейка. Прихватив из кабины неоткрытую коробку чая и несколько пачек сигарет, я направился туда, где около корпуса, в котором, привязанный к койке, выл побитый нами вчера ублюдок, грелись на припеке пяток человек в больничных пижамах.

Переговоры прошли в обстановке полного взаимопонимания, чай с табаком перекочевали из рук в руки, и я вернулся в автомобиль, несколько повеселев. Нескучная жизнь паскуднику на время пребывания здесь обеспечена.

– До базы четыре сектора. Один бес, не доедем.

– Ну, хотя бы обозначь.

Патрик нехотя включил зажигание.

– Давайте сперва завтрак обозначим, если вы не против.

–

Здравая мысль.

– Еще бы!

Я радостно поведал своему пилоту о предпринятых мною мерах по осуществлению мести. Тот недовольно кривится:

– Зря вы так, Шура. Грех это.

Грех... Грехов на мне - как на барбоске блох. Тоже вот грех - от жены к другой бегать. А ведь бегал! И делал это с огромным удовольствием.

Скажите, пожалуйста, можно ли любить двух женщин одновременно? Оказывается, можно. Мне, во всяком случае, это благополучно удавалось. При всем том, что ни капли нежности к родной супруге, матери моих детей, у меня не убыло, до дрожи, до умопомрачения, до потери всяких остатков элементарной рассудочной деятельности влюбился в другую. Что в ней было такого, чего я не мог найти дома? И было ли вообще? Сомневаюсь. А вот - на ж тебе!

Я про себя давно все знал. Знал - и молчал. Как мог я, усталый, немолодой, обремененный семьей и не обремененный излишним образованием фельдшер, высказывать свои глупости госпоже доктору, тоже, кстати, отнюдь не одинокой? Я и не высказывал.

Мне достаточно было самого факта твоего существования. Так приятно видеть, как ты присаживаешься напротив (да-да, за тот самый столик!) с пачкой недописанных карточек, протягиваешь руку к пакету с печеньем, достаешь не глядя и задумываешься над формулировкой, приподняв авторучку.

Закончила, отложила писанину, обхватила обеими ладонями чашку, отпила глоток полухолодного чая - слабого, еле желтого, не то что в моей кружке, подняла на меня чудесные серо-голубые глаза (сама не раз подтрунивала над неопределенностью их цвета), смахнула завиток волос со лба:

– Расскажи что-нибудь...

Мне не хотелось говорить. Мне хотелось смотреть на тебя и слушать твой. голос. Но я говорил, ты отвечала, и это могло продолжаться часами - покуда не подойдет очередь выезжать. А могло и через минуту закончиться - сдернут на вызов, и до конца смены не увидимся. Все равно хорошо. Тепло.

Даже просто встретить на мгновение - уже радость. Склонилась поутру над своим медицинским ящиком, проверяя, что там есть, а чего не хватает. Прохожу мимо, здороваюсь. Оторвалась на секундочку, взглянула, хлопнула ресницами:

– Привет, Шура.

Пустяк вроде, а меня и такая малость согреет. Каждый твой жест, каждое движение, каждая морщинка около век - все оставалось во мне маленькими, нежными комочками счастливых примет.

Я молчал. Я мог бы молчать еще долго...

Суп в придорожной таверне жидок и пресен, сыра в лазанье не больше, чем стронция. Спасаясь от полчищ мух, безраздельно властвующих в обеденном зале, мы вынесли тарелки на уличный круглый столик и лопаем там. Пара десятков зловредных насекомых уже успела утонуть в супе. Патрик, брезгливо морщась, вылавливает их оттуда щепочкой и рядком раскладывает на краю стола.