Гребцы галеры

Карпенко Александр

– Я почему-то не могу тебя поцеловать. Страшно...

Возвращаемся на другую сторону луга, туда, откуда убежали час назад в поисках места с несовместимыми свойствами - без комаров, но с тенью, - ты забыла снятые часы. Улыбаюсь, глядя на взгорок издали: смятая трава так и не распрямилась. Подбираешь мягким движением длинную юбку и приседаешь, разглядывая греющуюся на откосе диковинную ящерку - большеголовую, в яр-чайше-зеленую крапинку.

Руки переплелись, и щека прикасается к щеке. Нежно, доверчиво.

– Мне с тобой спокойно...

А

после - ночная дорога, лохматая сонная головка у меня на плече. Теплое касание тяжелой груди. И еще долго-долго руки пахнут твоим желанием...

Патрик испуганно трясет меня:

– Шура, Шура, что с вами? Очнитесь, пожалуйста, очнитесь!

Отрываю лицо от земли. Выплевываю клок жухлой травы. Жрал я ее, что ли? Или целовал?

– Шура, что, сердце?

Не в силах ответить, киваю. А разве нет, разве не сердце? Озабоченная Люси тащит, надрываясь, по полю тонометр. Мотаю головой, через силу выдавливаю из себя:

– Не надо... Оставьте меня...

Повинуясь жесту доктора, пилот отступил, подхватив по дороге с земли оцарапанный прибор. Даже сквозь боль ухитряюсь мысленно похвалить напарницу все понимает, моя умница! Переворачиваюсь на спину, тупо глядя в высокую синеву. Я действительно уже никуда больше не пойду. Все. Край. Меня больше нет.

Не знаю, сколько я смотрел в пустоту чужого неба - час? минуту? год? когда почувствовал аккуратное прикосновение лапки к моему запястью. Люси. Она что, так от меня и не отходила?

Мышка подняла грустную умную мордочку:

– Дети?

Присел, покачал кружащейся башкой. В глазах мышки мелькнуло понимание.

– Ты очень любишь ее, Шура?
– спросила тихонько. Вновь покачал головой отрицательно. Рат растерялась, нахмурилась недоумевающе, всем своим крошечным тельцем выражая вопрос. Я усмехнулся горько:

– Не люблю - любил.

Начальница поглядела на меня как-то странно - не то с сожалением, не то с укоризной:

– Нет, Шура. Если она с тобой - значит, любишь.

Потянула меня за палец:

– Пойдем?

Встал пошатываясь. Побрел к машине, запинаясь о кочки. Уже дотронувшись до раскалившегося на солнце металла дверцы, кинул еще один взгляд на луг, взгорок, перелесок.

Что это там мелькнуло на миг за кустами опушки - край длинной юбки или отблеск серебра на бархатной шкуре?

Когда на сердце много рубцов - это не обязательно инфаркт миокарда.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Пить и петь на "Скорой" умеют. Лихо, с полной самоотдачей. Почему бы не потешить себя в свободное от вызовов время? Оно было справедливо даже и на родном месте службы, а уж тут - и подавно.

Почему? Да потому, что там, как ты ни пахал, хоть бы и на двух работах (что у вечно безденежных медиков не редкость), значительный кусок своей жизни все-таки проводил дома. Никто не понуждал потреблять горячительное на рабочем месте. Выйди за ворота, а то и не выходи, просто сдай смену и - хоть залейся. Хоть на ушах стой.

Здесь за ворота не выйдешь. Смена закончится, когда ты околеешь. А жив - так

почему не урвать минутку веселья?

Начальство непосредственное - старший врач - особенно на это дело не обостряется. Покуда медик в состоянии переместить себя в транспорт и выехать на вызов, все в порядке. Жалоб от населения не поступает? Не поступает. Ну и ладно. В том, что ты сделаешь все, что от тебя требуется, в любом состоянии, никто не сомневается. Рабочие навыки утрачиваются в последнюю очередь.

Психиатры по этому поводу могут привести показательный пример: профессиональный делирий. Крайняя стадия белой горячки, из которой упившийся в буквальном смысле до смерти алкаш уже не может быть выведен - конец скор и неизбежен. Так что же он в этот момент делает? А то, чем всю жизнь занимался на рабочем месте - метет улицу, крутит баранку, пилит доску или считает деньги. В. воображении, конечно, но движения у него весьма характерные - вмиг специальность определяется.

Ну, бывает, напьется кто-то из сотрудников до такого изумления, что вместо карты вызова карту сектора возьмется заполнять или рядом с больным на носилки спать приляжет. Тут уж-не взыщи. Господь наш всеблагой в милости своей безграничной людям девять заповедей даровал, а жизнь наша паскудная - десятую: "Не попадайся". Не пойман - не вор. Не унюхан - не пьян.

Я, честно говоря, сам до таких дел не большой любитель. В молодости было, дурковал. Раз, помню, дежурство ну до того крутое выпало - что ни вызов, то война, а я еще и спиртного принял. Не так чтоб уж без меры, но уставшему организму и этого хватило.

Поначалу долго кормил на диво всей смене своей ложкой из своей миски домашним обедом приблудного котенка. Котенок пожирал гречневую кашу с мясом, почавкивая и громко мурча, а коллеги столь же громко обсуждали степень моего опьянения.

Потом упал на топчан и умер. Сослуживцы грубо вернули к жизни, сунули в зубы вызов, велели ехать. Проклиная день и час своего зачатия, сполз в автомобиль, показал полученное пилоту и отбыл.

Что-то там делал, кого-то лечил. Вернулся на базу, велел водителю сказать диспетчерам, что карточку сдам утром, и вновь скончался. Теперь уже окончательно и бесповоротно.

Очнулся поутру, высосал, плюясь, анальгину из ампулы - надо ж и карточку, наконец, писать! Заварил огромную кружку крепчайшего чая, уселся. Смотрю тупо в бумажку и ничего не помню. Ну ровным счетом, ноль. Кого смотрел? От чего лечил? Чем? Темна вода во облацех.

Все, что удалось извлечь из памяти - кто-то, провожая меня к двери, молвил: "Спасибо, доктор". Знать, помогло лечение.

Ну, написал, конечно. Выдумал что-то, просто исходя из повода к вызову. А правды по сей день так и не вспомнил. Жанр такой писанины называется: ненаучно-производственная фантастика. Для моего состояния название звучит мрачнее: алкогольный палимпсест.

Но урок пошел впрок. Более не усердствую. Не нашлось молодца побороть винца. Потребляю на службе редко и умеренно, чаще пивко на пару с мышедоктором.