Говорящая собака

Барроуклифф Марк

Линдси как будто забыла и про свою ссадину, и про все, что с ней случилось. Она набросилась на меня с объятиями.

– Я так счастлива! – восклицала она. – О, фантастика, давай же заходи скорее!

На кровати ее были разбросаны журналы «Интерьер Дизайн» – для тех, кто хочет внести красоту и удобство в свой дом.

– У нас есть деньги, у нас есть деньги, – непрерывно щебетала она, как птица, приветствующая весну. – Мы будем купаться в деньгах. – Линдси закружилась по своему белому ковру, будто ей только что сообщили, что она выиграла главный приз

лотереи. – Да! – вдруг воскликнула она и остановилась. – У меня тоже есть для тебя сюрприз! – Голос ее дрожал от радостного волнения.

В руках у нее я ничего не заметил. Однако она стояла, упирая руки в бока и загадочно улыбаясь.

– Да? В самом деле?

– Ты что, ничего не видишь?

– Ах, да, да, да…

Из-под ночной сорочки проглядывал полный комплект сексуальной «упряжи»: с чулками-сеточками, подвязками, псевдотрусиками и корсетом, переходившим в лифчик, упруго поддерживающий грудь, – в общем, было заметно, что она готовилась к встрече…

Линдси отлучилась на кухню и вернулась с бутылкой «Вдовы Клико» и двумя бокалами для шампанского, напоминающими прозрачные флейты.

– Ну, что ты замер с лицом, как отшлепанная задница, – сказала Линдси. – Сделку надо спрыснуть. Ты сделал это и теперь можешь наслаждаться содеянным.

Она была права. Поздно давать задний ход, жизнь есть жизнь.

– Раздевайся, – продолжала она каким-то эротично-грудным голосом.

– По-моему, ты это могла бы сделать за меня.

– Собачья шерсть… – деликатно напомнила она. – Ты же не хочешь, чтобы она осталась у нас на кровати…

Потом мы занимались этим не только на кровати, но и на полу рядом с вазой, из которой торчал бамбук (что было довольно неудобно), и наша страсть не знала пределов.

Закончили мы совершенно по-собачьи, в своей излюбленной позе: перед ней был ковер, а передо мной ее страстно извивающаяся спина.

После чего я снова разлил вино по бокалам, и мы, обессилевшие, лежали на коврике под овечью шерсть, который я купил ей на свой первый крупный выигрыш. Это был, конечно, нищенский подарок, но я суеверно предполагал, что, если я куплю что-нибудь более дорогое и стильное, богиня карт посчитает, что я не на то трачу деньги, и отвернется от меня.

По неведомой причине я вдруг вспомнил свой сон о дверях, а также сон, который пригрезился псу.

– О чем ты мечтаешь, Линдс? – спросил я, вперившись взглядом в радиатор.

– Сам знаешь, – ответила она, нежно целуя меня в спину.

– О чем же?

– О том, что у нас теперь появилось. О свободе. О жизни без страха перед следующим неоплаченным счетом.

– Нет, я имею в виду затаенные желания. Те, что открываются нам во сне. Что ты видишь во сне?

– Не знаю. Гоняюсь за чем-нибудь, за воздушным шариком, например.

Значит, она, как собака, тоже охотится во сне. Все время что-то преследует. А я не могу выбрать пути в коридоре, не могу определить свою дверь. Для меня слишком много выходов в жизни, хотя вход в нее всегда только один. Или же мы все равно появились бы на этот свет, даже если бы наши

родители никогда не встретились?

Линдси тем временем продолжала:

– Думаю, что это был тот французский фильм, что постоянно гоняли по телеку еще в детстве. Про какой-то французский город, там было так прекрасно. Гораздо лучше, чем там, где я родилась и выросла.

Мне подумалось, что обычный лагерь для беженцев – место более очаровательное, чем то, где выросла Линдси, но вслух я этого не произнес. Что она видела в жизни? Детство ее было достаточно грустным и беспросветным, хотя во многом совпадало с моим. Но Линдси очень переживала по этому поводу.

Я частенько подумывал, что если бы родителей Линдси по социальному статусу можно было отнести хотя бы к среднему классу, то сама она уже давно входила бы в правительство.

– Или драконов, – продолжала она, – каких-то морских чудовищ, которые гонятся за мной со страшным ревом.

– Они не могут реветь.

– Что-о?

– Не могут реветь под водой, если это морские гады, – автоматически отметил я логическую неувязку.

– Издеваешься?

– Ни в коем случае. А как ты думаешь, что означают твои сны?

– Они не означают ровным счетом ничего. Я всегда считала, что сны – это все равно, что карточки с тестами.

Мне вдруг захотелось рассказать ей о снах пса: о том, как его оставили, бросили на произвол судьбы, но все же я воздержался, решив, что пес сейчас персона, или псина, нон грата, пока мысли о погубленном кашемировом свитере не улеглись в ее голове достаточно, чтобы стать просто историческим фактом. Я не стану резать по живому. Поговорка патологоанатомов.

– Интересно, а людей ты видишь во сне: меня, свою маму или еще кого-нибудь? – О ее отце я не стал упоминать. Отец не внес в их жизнь ничего, кроме неприятностей. Если он ей снился, она могла сама рассказать мне, но я был не вправе спрашивать.

– Нет, – сказала она, – больше мне никто не снится. Только сама себе снюсь.

Временами мне становилось жаль ее. Она замкнулась на себе. Потому что единственным человеком, на которого Линдси могла положиться в этой жизни, была сама Линдси. Она всего в жизни добивалась сама. Она не наследовала семейный бизнес. Ей за все приходилось платить, на все зарабатывать. Поэтому мне так хотелось ей помочь, и я решил, что стану для нее тем человеком, на которого она сможет опереться.

Лично я думаю, что мы с Линдси люди неплохие: тянемся к добру, совершая на этом пути общераспространенные ошибки.

Идеей фикс у Линдси было стремление разбогатеть, во что бы то ни стало. Не то чтобы она так любила деньги или ставила их превыше всего, просто она терпеть не могла бедности. Понимаю, звучит это неубедительно, вроде как если бы какой-нибудь матерый куклуксклановец заявил: «Мы не против черных, просто белых мы любим гораздо больше», но, тем не менее, так оно и было. Просто миру была открыта лишь та часть ее души, которая вожделела богатства. И, что достойно уважения, добивалась она своего, экономя.