Город пропащих

Граков Александр

– Обойдем сзади, - предложил Федор.
– У него же с той стороны не улица, а тоже участок.

Они юркнули в проулок, который оказался длинной еловой аллеей, совершенно неосвещенной. По обеим сторонам высились глухие заборы.

– Там, впереди, лесок, - тихо сказал Михась. Дача, расположенная позади участка Раздольского, оказалась необитаемой. Они спокойно вошли в калитку и двинулись через заброшенный сад в ту сторону, где должен был быть забор Раздольского.

– Ну и участки здесь, - восхитился Федор.
– Настоящий лес.

– Здесь еще

в сороковые и пятидесятые годы строились. Тогда такие давали всяким "шишкам"...
– бросил Михась.
– Не то что потом для быдла несчастные три или пять соток под огород и домик-скворешник.

Федор промолчал. Быдло во все времена оставалось быдлом. Но нынешние "шишки" не чета сталинским...

Скоро они уперлись в бетонную стену.

– Вот он себе какой тыл соорудил, - присвистнул Михась.
– А впереди, значит, не успел еще.

– Давай веревку, - деловито сказал Федор. Они перекинули веревку через сук ближайшей к забору ели, сделали петлю и забросили другой конец на участок Раздольского. Минут через пять оба они стояли уже на той стороне.

Луна сияла по-прежнему холодно и равнодушно. Серебристые ее блики дробились в темной воде крошечного пруда, вырытого перед самым домом. Одуряюще пахли какие-то ночные цветы.

– С чердака или откроем дверь?
– Федор окинул взглядом изящные очертания старой дачи. Окна были плотно закрыты тяжелыми ставнями.

Михась подумал и решил:

– Нет, лучше через чердак. Кто его знает, какие он приметы на входе оставил. Сразу поймет, что кто-то приходил. Да ты поглядывай, куда наступаешь. Следов бы не оставить.

По высокой траве они подошли к террасе. С пожарной бочки забрались на ее крышу, а потом, подтянувшись на веревке, перекинутой через перила балкончика, оказались прямо перед чердачным окном.

Михась достал из авоськи чемоданчик с инструментами, и Федор, немного повозившись, аккуратно вынул стекло.

– Артист, - восхищенно прошептал Михась.
– Перчатки всегда с собой носишь?

Федор не удостоил его ответом, снял кроссовки и змеей проскользнул в душное нутро чердака. Пришлось открыть еще две двери, но Артюхов и это выполнил играючи. Замки были примитивные. Михась больше уже ничего не говорил ему.

Вот они на первом этаже. Включив фонарик, Михась огляделся. Допотопная добротная мебель, плетеное кресло-качалка в углу, по стенам сплошные книжные полки, несколько картин, фотографии в деревянных рамках.

– Теперь ты свое дело делай.
– Федор присел на корточки в своей излюбленной позе старого, бывалого зека.

Михась покосился, но промолчал, осторожно вошел в соседнюю комнату. Вышел минут через пять, мягко ступая в одних носках. Еще раз оглядел комнату, высветив снопиком света каждый предмет. Затем приблизился к массивной этажерке, стоящей около кресла-качалки, и повозился там, вновь подсвечивая фонариком.

– Исчезаем, - сказал наконец.

И они тем же путем выбрались наружу, закрыв за собой двери и вставив назад стекло в слуховом окне.

Ефрем Борисович с трудом досидел

вечер у Аджиева. С Еленой ему после бассейна больше вообще не удалось побыть наедине. Он хотел было уже откланяться после десяти, но Артур Нерсесович скроил обиженную мину. К тому же приехали еще двое его знакомых, один из которых, известный депутат Думы, говорливый и пустой человечишка (по мнению Раздольского), сразу после ужина предложил сыграть в бридж. Елена, попрощавшись, ушла к себе, и они засели за карты.

Раздольский играл рассеянно и делал много ошибок, раздражая партнеров. Его не покидало ощущение, что хозяин дома ждет чего-то. И это напряжение Артура Нерсесовича каким-то образом передавалось ему.

– Все, - наконец сказал он, окончательно запутавшись и вызвав на себя пренебрежительный монолог депутата.
– Пора мне ехать. Час ночи.

Артур Нерсесович тоже взглянул на часы и перевел взгляд на Раздольского.

– А я думал, - говорит он, - мы посмотрим какой-нибудь фильмец. У меня есть один, потрясающий. С Катрин Денев. Вы не любите ее, Ефрем? Каскад светлых волос, безмятежный взгляд пустых, отсутствующих глаз... Я буквально отравлен ею...

– Нет-нет, - отчего-то пугается Раздольский. Вместо знаменитой Денев он мысленно видит Елену. Как будто ее портрет нарисовал Аджиев.

"Ах, падаль, - думает Артур Нерсесович.
– Ты и не догадываешься, что тебя ждет".

...- Ну, что?
– нетерпеливо спрашивает Аджиев, оглядывая Михася и Федора.
– Поставили?

– Как в аптеке, - откликается Михась. Пережитое волнение все еще держит его в возбужденном состоянии. Федор, наоборот, абсолютно спокоен и невозмутим. Он жует жвачку и смотрит, полуприкрыв веки, на лимонного цвета абажур настольной лампы. За окнами светлеет. Они сидят в кабинете хозяина.

– Мы столкнулись с ним уже здесь, на выезде, у шоссе, - продолжает Михась.
– С завтрашнего дня возьмем дом под наблюдение.

Аджиев молчит, и Федор понимает, что он ждет каких-то слов от него.

– Как он в деле?
– хмуро кивает на Федора Артур Нерсесович.

Федор лишь усмехается.

– Да он - ас, - коротко отвечает Михась.

– Ну, иди, ты свободен, - отпускает его Аджиев. Они остаются вдвоем.

– Чего молчишь?
– начинает злиться Артур Нерсесович.
– Куда мотался? Клещами, что ли, тянуть? Ты ведь на службе.

– Пока дело не сделано, балабонить не люблю, - отрезает Артюхов. Ему неохота церемониться с хозяином.
– Подумал, раз есть видеокассеты, значит, могли и на маг записать... Проверил кое-что. Но концы с концами не сходятся.

Глаза Аджиева вспыхивают.

– Мы все перетрясли.

Федор вспоминает разгром в Васькиной квартире и улыбается.

– Значит, не все...

Артур Нерсесович смотрит на него пристально:

– Ты не темни... Скажи, где искал?

– Если б нашел - сказал. И еще буду искать. Вы мне не мешайте только. А то знаю вас: "хвостов" понавешаете или сопровождение дадите. Лучший способ все дело завалить.